Глава 2, в которой...


   …оперный оркестр лишается еще одного участника.



Пин уныло брел вдоль магистрали, мимо столетнего парка с долговязыми осинами. Этот парк был таким же мрачным и безжизненным, как музыкальная душа Пина. Его мучили угрызения совести. Если бы он отказался поддержать Треугольника, если бы сумел настроить товарищей против злодея, Рояльчику не пришлось бы с позором покинуть театр. Ведь Рояльчик не так уж плох. На самом деле он никогда не задирал нос и говорил лишь то, что сказал бы на его месте любой другой. Оркестранты попросту завидовали ему. А Пин? Он был уверен, что Рояльчик приходится ему или троюродным, или четвероюродным, или сколько-нибудь-юродным братом. Они же Клавишные! А Клавишные славятся взаимопомощью. Клавишные никогда не ударят исподтишка. Пину страшно хотелось забыться. 
На противоположной стороне дороги мигали вывески, светились витрины с модными запчастями. Всеми цветами радуги переливался рекламный щит с изображением бутылки полироля. Пин уже успел под завязку наесться фетра, а потому тащился, еле-еле переставляя ноги. Он кое-как перешел дорогу, по которой неутомимо носились на электромашинах Фаготы-лихачи, и заглянул в кафе. Это кафе приманило цветными огоньками уже достаточное количество посетителей, и Пин едва нашел себе место за барной стойкой. Рядом кто-то крупногабаритный щедро заправлялся антимолем, время от времени издавая ужасный скрип. 
- Я подавлен! О, как я подавлен! – с натугой просипел незнакомец. И тут Пин понял, что судьба никогда не позволит ему играть в прятки. Она любит сталкивать нос к носу тех, кому нечего друг другу сказать, но которых так и тянет на откровенность. Незнакомцем был не кто иной, как Рояльчик.
- Мне жаль, что всё так вышло, - проронил Пин, барабаня пальцами по своей запылившейся крышке. – Но я знаю, кто виноват в твоей беде.
- А, это ты, дружище?! Как я сразу тебя не приметил? – прошептал Рояльчик, опрокинув еще одну кружку антимоля. – Послушай, я не хочу знать имен. Ведь это всё равно ничего не изменит. Лучше давай, присоединяйся ко мне. Мы отпразднуем сегодняшний день на славу! 
Они пили и производили посильный шум до тех пор, пока у хозяина кафе не истощилось терпение. Матерый Ксилофон со зловещими глазками вышиб их своей ножищей прямо на тротуар и пригрозил, что в следующий раз вызовет отряд Саксофонов из музыкальной тюрьмы.
- Ну, мы с тобой наделали долгов, приятель, - хрипло проговорил Рояльчик. – Теперь нас даже работа в Оперном не спасет. 
- Верно, - согласился Пин. – Мы выхлебали столько антимоля, что никакая моль и на километр к нам не подлетит. 
- А я, к тому же, и расстроился, - продолжал тот. – Мне бы настройщика. Да только где хорошего настройщика найдешь? Один лишь Мастер способен вернуть мне силы.
- Что еще за Мастер? – сощурился Пин.
- А ты слыхал когда-нибудь про Людей? – шепотом, словно бы для пущей таинственности, спросил Рояльчик. – Среди них встречаются Мастера. И они делают… нас.
- Сказки! – буркнул Пин, с трудом удерживаясь, чтобы не завалиться на бок. – Мы появляемся из дупла Кряжистой Сосны в дни летнего и зимнего солнцестояния. Все это знают. Я бы не забивал себе голову чепухой насчет Мастеров. 
Они вразвалочку шагали по бульвару Гармонии, долго и с упоением споря о существовании Людей. Рояльчик заикался и невнятно бормотал. Он непременно хотел отыскать своего Мастера. А Пин рассеянно глядел по сторонам, шатался, а один раз чуть было не полез в драку со своим отражением в витрине магазина. Хотя по натуре он был весьма спокойным и философски настроенным фортепиано. 

Когда на следующее утро он пришел в театр, в глазах у него немножко плыли декорации, а левая педаль по непонятной причине заедала. Стало известно, что на освободившуюся должность солиста взяли новый рояль. Он был чванливый, как сотня разнеженных  королей. «Обитатели» Ямы пребывали от этого далеко не в восторге, и никто даже не поприветствовал Пина. Ирландская Волынка сидела надувшись, скрипка Скри нервно пощипывала свои струны, а контрабас Гамба сновал по Яме в поисках клея – у него опять что-то не ладилось с усами. 
- Говорят, Он спесив и не терпит пререканий, - шептал Флейте Гобой. - Уж с ним мы точно наплачемся. 
- Клей, у вас не найдется клея? – шумел Гамба, топоча, как стадо носорогов. 
Тут наверху кто-то кашлянул. А потом еще и еще раз. Пин осторожно поднял глаза на сцену. Там, во всём своем блистательном великолепии, возвышался Рояль, которого оркестранты уже успели прозвать Павлиньим Хвостом.
- Лопни моя резонаторная пластина, если подо мной не сборище третьесортных инструментов! – воскликнул Павлиний Хвост, хлопнув огромной черной крышкой. Инструменты мгновенно заметили разницу: у Рояльчика крышка была белая. И он не позволял себе утробно хохотать, как хохочет сейчас этот. 
Сегодня оркестр разбирал новую программу. 
- Работайте, работайте! – взвизгивал дирижер. – Премьера не за горами! 
Павлиний Хвост вел себя исправнейшим образом, однако у всех без исключения после репетиции остался необъяснимый осадок. Новый рояль играл грузно, как играют похоронные марши, и в его партии время от времени проскакивали неприятные обертоны. Струны внутри его чугунной рамы угнетающе вибрировали, что напоминало Пину о самых безрадостных минутах в его жизни. 
Домой он вернулся удрученный донельзя. И обнаружил записку. В записке говорилось следующее:
«Ваше поведение непростительно. 
Уехал в город Ре. 
Ужин в холодильнике. 
Бар».
По большому счету, этого и следовало ожидать. Бар никогда не отступался от своих слов.
На ужин Пин съел немного древесной стружки, закусил шелком и примостился в уголке. Перед сном он обыкновенно упражнялся, поигрывая гаммы и этюды. Сегодня его этюд получился скомканным, неровным и больше походил на джаз. Сон никак не шел. Пин всё припоминал слова Рояльчика, припоминал и размышлял:
«Рояльчик говорил, что Мастера очень  трепетно относятся к своим творениям. И если однажды он найдет своего Мастера, между ними навеки установится крепкая, нерушимая дружба».
Пин проиграл арпеджио на правой педали и, пока затихало звучание аккорда, он думал, думал, думал. А потом снова играл – и снова думал. И мысли у него были путаные и бесцветные. 
*** 
Он проснулся гораздо раньше, чем просыпаются неугомонные Дудуки и начинают заунывно свистеть верхом на водосточных трубах. Солнце без тени смущения полыхало на востоке. Ну, еще бы ему смущаться! Оно же не играет в каких-нибудь оркестрах. Его музыку не оценивают все, кому не лень. Светит себе и светит.  
«На репетиции вполне справятся и без меня», - внезапно решил Пин. Очень уж погожий выдался денек. О, если бы можно было взять и запихнуть солнце в темную оркестровую Яму!..
Он накупил кучу всяких вкусностей, пчелиного воска, проволоки и отправился со всем этим скарбом в гости к Рояльчику. А Рояльчик, как выяснилось, слег. Причем без надежды на скорейшее выздоровление. 
- Как же тебя так угораздило? – ахнул Пин. – Ты на себя не похож!
- Я разваливаюсь на части, - прохрипел тот, и его струны зарыдали каждая на свой лад.
- В таком состоянии ты не можешь искать Мастера, - резонно заметил Пин. И, не задумываясь, добавил:  – С этой задачей я вполне мог бы справиться сам. 
Действительно, что ему терять? Бар уже, наверное, на полпути в свою «провинцию», а дом в отсутствие хозяев послужит пристанищем для бедняков: кого-нибудь вроде подгулявшего Баяна или громкоголосой, сварливой Бандуры. 
-Я слыхал, в городе Ре живет мудрец, - откашлявшись, проговорил Рояльчик. – Он знает, как попасть в мир Людей. Зовут его Клавикорд Пизанский. 

- В городе Ре? – переспросил Пин. «Какое совпадение! – подумал он. – И какая удача, что Бар отправился туда же!»
Он поплотнее обвязал Рояльчика шерстяным шарфом, наказав ему откусывать от шарфа по кусочку, по ниточке. Поставил сумку с проволокой у окна и еле сдержался, чтобы клятвенно не пообещать найти Мастера в ближайшие несколько дней. Всё-таки пара-тройка дней для таких грандиозных поисков – срок маловатый. 
Путешествие намечалось из ряда вон выходящее. И уж не пойму как, но Дудуки, которые поют на водостоках, прознали о нем раньше, чем кто-либо еще. Даже раньше, чем любопытные соседи Рояльчика. Эти «ранние пташки» рассвистели о походе в мир Людей на весь город, и когда Пин поравнялся с оградой своего домика, то не на шутку удивился. У плетня толпилось несметное число музыкальных инструментов. И все что-то пищали, бренчали, трубили. Большой желтый Барабан самозабвенно барабанил по собственной голове и, по-видимому, получал от этого занятия немалое удовольствие. 
- Мне говорили, за границей продают качественный клей! – гремел старый контрабас Гамба. – Будь другом, привези три бочонка! 
- А я слышала, у них производят стойкий лак! – визгливо кричала какая-то скрипка.
- И мне лаку, и мне лаку! – неслось из толпы. 
- Не сочти за труд, купи мне новые струны! – выкрикивал Гитарчик, который любил бардовские песни. 
Пин быстренько нырнул в дом, захлопнул дверь и заперся на все засовы. 
- Вот приставучие! – посетовал он. – Придется выдвигаться поздно ночью, чтобы не вздумали меня сопровождать. Иначе этот парад протянется за мной до самой городской черты. 
Бесстыжее солнце сияло на небосводе и никак не желало спускаться за горизонт. Остаток дня Пин провел за сбором багажа, припрятыванием ценностей на заднем дворе и сочинением объявления. Объявление гласило, что дом становится приютом для нищих до возвращения владельцев. 
Когда он с котомкой за плечами выглянул на крыльцо, листву садовых деревьев ворошил теплый ветерок, а в черной выси мягко мерцали звезды. Уютно горели окошки домов, у кого-то из печной трубы валил густой дым. Стояла такая тишина, что было слышно, как зевают Саксофоны из патруля. 
«Верно изрек мудрый Орган: как путь начнешь, так его и закончишь. Значит, начинать следует без спешки», - рассудил Пин и двинулся вперед, по мощеной камнем дорожке.





Соната
для Пина и Бара
(к списку глав)
На главную
Яндекс.Метрика