Глава 28. Чернокожая предательница


Highslide JS
И снова - Клеопатра

Удивительно, как Люси вообще оставили в живых! Напасть на Морриса в его же владениях было несусветной глупостью с ее стороны. Еще куда ни шло броситься на него с ножом, будь он мертвецки пьян. Но он-то за последние сутки и капли в рот не взял, и тут уж не существовало для нее никакого оправдания. 
- Бьюсь об заклад, ты спятила! – вскричал Дезастро, заломив ей руку до хруста в костях. Блеснуло остро отточенное лезвие (а ведь этим лезвием ему чуть было не перерезали сонную артерию!), и кинжал с громким стуком упал на пол. – Не ожидал от тебя такой подлости!
- Это вы подлец! – прохрипела Люси, думая, что уж теперь ее точно или повесят, или четвертуют. 
- Делаю скидку на твоё affetto [55], - смилостивился вдруг Моррис, отшвырнув ее на кровать и подобрав кинжал. – Я получу несравнимо большее удовольствие при расправе с твоим дружком, зная, как ты мучаешься. А кинжальчик отправится в мою коллекцию редкостей. 
Он хрюкнул, довольный, что сумел сбить с нее спесь, выдавил подобие кривой улыбки, и, уходя, саркастически прибавил:
- Обед ровно в два. Если пожелаешь объявить голодовку, никто не станет тебе препятствовать.
Люси кипела от злобы. 
*** 
Исчезновениям Лизы никогда особого значения не придавали. Ненасытная по части тайн и головоломок, она нередко возвращалась в комнату за полночь, где ее никто не караулил и никто за опоздания не отчитывал. Спозаранку она обыкновенно упархивала в парк, завтракала отдельно от всех и после занятий стрелою мчалась к Донеро. Поэтому на первых порах в ее отсутствии ничего предосудительного не усматривали. Если ее не заставала Мирей, то заключала, что с нею непременно свидится Роза. Роза же, спеша в художественную мастерскую или кружа по парку в поисках выигрышного места для пейзажа, часто вообще не думала ни о чем, кроме своих картин. А Кианг в компании Елизаветы совершенно не нуждалась, считала себя самодостаточной и полагала, что лезть в чужую жизнь низко и даже вульгарно. Однако, несмотря на самодостаточность, ей всё же пришлось краснеть, когда в апартамент ворвался Донеро. Он комкал какую-то географическую карту, жилет его был распахнут, а синий клетчатый шарф болтался сзади на уровне колен. 
- Что с Елизаветой? Не вернулась еще? – справился он с порога. – У нас по расписанию обмеление озера Севан и сады Араратской долины, а я ее вот уж который день не вижу! 
И надо ведь было так случиться, что незадолго до его прихода Розу вызвал научный руководитель, а Мирей, сославшись на недомогание, отправилась в медпункт.
- К счастью, нет, - мрачно сказала китаянка. – Если б она вернулась, об этом нас известил бы шум из ее спальни. Знаете, какой у нее тарарам поднимается? Стены дрожат, люстры звенят!
Донеро изобразил недоумение. 
- Тогда где, по-вашему, она может находиться? – нахмурился он. 
- Вы географ, вам виднее, - напыжилась Кианг, намотав на палец прядь непослушных волос. 
- Ну, скажите, пожалуйста! – вознегодовал профессор. – Какой же надо быть черствой и бессердечной, чтобы столь неуважительно отзываться о своей подруге! Где ваше чувство такта, где элементарные манеры?! Ах, да кому я говорю! – опомнился Донеро и, махнув рукой, улетучился из дверного проема. 
Обойти вниманием эпизод с нежданным визитом Кианг никак не могла, ибо гордость ее была глубоко задета; а потому беспокойство Донеро вскорости сообщилось и без того обеспокоенным Розе и Мирей.  
- Пора бы Лизе и объявиться, - протянула Соле, прислоняя мольберт к шкафу. 
- Он обозвал меня бессердечной! – разорялась китаянка. 
- География предмет увлекательный, да и преподаватель хоть куда. А она лазит незнамо где! Ничего я, право, не понимаю, - дивилась Мирей.
- Это ж надо, я – и вдруг бессердечная! – с безучастным взглядом твердила Кианг, оскорбленная в самых своих благородных чувствах. 

Позднее, на письменном зачете по аналитической химии, Мирей чуть было не подверглась репрессиям из-за открывшейся внезапно страсти посудачить да поперебрасываться записками. 
- Роза! – шепотом звала она, нагибаясь к проходу, когда въедливый и проворный старикашка-химик выскакивал из кабинета по какой-то неотложной надобности. – Последняя запись в дневнике нашей Елизаветы не на шутку меня встревожила. Боюсь, она пустилась в опасную авантюру.
Брови у Розы взлетали чуть ли не к потолку, ибо факт, что принципиальная француженка роется в чужих дневниках, не лез ни в какие ворота и являлся ярчайшим свидетельством того, насколько измучила ее неопределенность. 
- Ну и ну! – только и поражалась она.
- Почти неделя минула, а Лиза так и не соизволила показаться нам на глаза. Предполагаю, что она обосновалась в Зачарованном нефе или в какой-нибудь необитаемой комнатушке, - продолжала Мирей, мешая студентам сосредоточиться и навлекая на свою голову их праведный гнев. Аннет, которая сидела тут же, на зачете, грызла с досады карандаш, потому как из-за надокучливого шепота растеряла половину важных мыслей и упустила несколько ключевых слов. 
- Профессор! Синьор Банджини! – воздевала она руки к старому прагматику, точно к какому-нибудь божественному избавителю. – Мирей Флори отвлекает нас всех своей болтовней! 
После чего начиналось ее нескончаемое ламенто в тоне, какой можно было бы, пожалуй, назвать жалостливым, но который лично Мирей наделяла эпитетом «плаксивый».   
- Ах, вот как?! – взвивался экзаменатор и подлетал к столу нарушительницы тишины. – Она, стало быть, знает билет как свои пять пальцев, и оставшиеся полтора часа ей ни к чему! 
- Вовсе нет, профессор, - заливалась краской француженка, ощущая, как сердце трепыхается где-то в районе почек. – Я… У меня еще ничего не готово. 
Банджини хохлился, зловеще сверкал глазками и утробным голосом сообщал, что при повторении подобного казуса отправит ее на пересдачу. 

Об участи россиянки Мирей в голову закрадывались самые чудовищные предположения, и она уж не могла ни есть, ни спать, ни, тем более, готовиться к экзаменам, которые поставлены были на конец мая и до которых оставались считанные дни. 
- Что если Лиза забрела в какой-нибудь пропахший мышами подвал и заблудилась?
- Ох, вероятность заблудиться в наших подвалах почти такая же, как заплутать в лабиринте Грега Брайта[56], - нагнетала страху Роза, смешивая цвета на палитре. 
- А вдруг она вообще вышла за главную стену?! – ужасалась Мирей. – Говорят, те, кто покидал Академию без ведома директора, никогда больше сюда не возвращались.
- И потом их считали пропавшими без вести, - замечала художница. 
Одна лишь Кианг ни о ком не волновалась и расценивала чрезмерную ажитацию однокурсниц как нечто, не заслуживающее внимания. Пока Роза творила в парке шедевры, китаянка самозабвенно творила кавардак в ее гардеробе, подстраивала каверзы чувствительной Мирей и с необъяснимым предвкушением ждала от них нагоняя. Больно уж одолевала ее скука.  
А Донеро практически сросся со своей подзорной трубой. Не проходило и часа, чтобы он не натыкался на какой-нибудь любопытный геологический объект, который в другое время неизбежно завладел бы его умом, подвигнув на написание колоссального научного труда. Но без Елизаветы Вяземской в глазах Донеро обесценивалось всё: и древние каньоны, и малахитовые горы, и не обнаруженные доселе острова. И он даже вообразить не мог, что Лиза находится от него немногим дальше, чем отстоит от географической будки Зачарованный неф …               
*** 
- Нелегко восстановить баланс стихий, когда саму тебя ветром качает, - вздохнула хранительница, опершись об иссохшую сакуру. – Лизонька, дорогая, не сочти за труд…
И Лиза тотчас кидалась выполнять ее поручения. Она была свидетельницей расцвета, она же застала и упадок и на всё теперь была готова, лишь бы вернуть саду былое великолепие. Возродить цветшие некогда поляны, придать свежести и стройности поблеклым стволам, прогнать застывшие пепельно-серые тучи, исторгающие то дождь с металлическим привкусом, а то липкую холодную изморось. Из-за этих туч и неба-то никакого не стало – слишком уж плотной нависли они пеленою, слишком уж мрачно сделалось вокруг. Лиза едва различала конусообразную башенку на красной пагоде, а за пагодой всё тонуло для нее в беспросветном тумане. С трепетом взирала она на болезненно-темную, примятую траву, окропленную тлетворными маслянистыми каплями, на забрызганное чернилами кимоно японки да на ее побледневшее лицо.
- Меня уже, наверное, обыскались, - робко замечала россиянка, натягивая рядом с палаткой тент из желтого брезента.
- К моему глубочайшему прискорбию, портал закрылся, а виною тому непогода, - говорила Аризу Кей, обвязывая дерево багажным шнуром. – И пока я не могу ни принимать посетителей, ни провожать.
- Значит, я здесь застряла? – слабеющим голосом спрашивала Елизавета. 
- Невозможно предсказать, насколько затянется ненастье, - отвечала японка. На нее налетал порывистый ветер, вырывая брезент из рук. И состояние ее было столь плачевным, что сил не хватало даже на простую физическую работу. Что уж говорить о волшебстве! 
Когда тент был, наконец, закреплен, Аризу Кей придирчиво осмотрела плод совместных стараний, просеменила к сосне и, примостившись на мокрой циновке, заметила, что теперь у дождя отвоеван хоть какой-то клочок сада и дети смогут играть на открытом воздухе. А потом вдруг затихла, отрешенная и опечаленная, со спутанными, слипшимися на лбу волосами, и только - «динь-динь-динь» - позванивал, качаясь, колокольчик на мосту. Гостья сообразила, что помощь ее больше не понадобится и что самое время начать осмотр пагоды-библиотеки, в которую она хоть и захаживала частенько, но которая, ввиду наказов японки «одна нога там – другая здесь», по-прежнему оставалась для Елизаветы «терра инкогнита». 
А хранительница, пригорюнившись, обдумывала незавидное свое положение и не без страха представляла, каково будет Кристиану и Джулии, если они вдруг решат ее навестить. Страх! Это чувство впервые зародилось в ней, и она не находила ему объяснения. 
«Они, я верю, пришли к взаимопониманию. По-другому и быть не может! – размышляла японка. – Кристиан отыскал ее, и они помирились. И сейчас они неразлучны, как лепестки фиалки… Но что будет, если они захотят оповестить меня о своем счастии? Ох, в какую же ловушку они угодят! Попасть сюда – они-то попадут, но вот обратно… А я даже предупредить их не могу!» 
Так изводилась она, сидя под сосною, а на голову ей капала с ветки мутная дождевая вода. И ни бреши, ни просвета в дымчатом покрове небес. 
*** 
- Узнаю клинок расплаты, полыхающий грозой, - воинственно пела Джулия.- Узнаю твой взор крылатый, охвативший шар земной! Гордость древнего народа, возродившаяся вновь, здравствуй, гордая Свобода, здравствуй, эллинов любовь! [57]
С ее легкой руки непризнанный поэт-вольнодумец, автор четверостиший на тюремных стенах, даже приобрел некоторую известность. Ибо она успела продекламировать добрую половину его экспромтов, защищая свой слух от бессовестных наговоров предсказателя. А когда иссякли стихи, настала очередь гимнов и песен, какие запомнились ей со школьной скамьи. Не прошли даром ни музыкальные вечера на вилле Актеона, ни краткий, но памятный дуэт с Кристианом в библиотеке, ни даже деревенские концерты с ризитиками под аккомпанемент лиры и лауто, так раздражавшие Франческо. 
На пятой или шестой пикировке Джулии с шарлатаном Туоно охранники заскучали и, не обинуясь, затеяли игру в пьяные шашки. И еще долго доносились до них обрывки непримиримого спора между узниками.
- Моррис собирался пустить его в расход, но тот сбежал, струсил, как паршивый пес!- наветничал заместитель директора. 
- Ложь! От начала и до конца – всё ложь! – кричала Венто, так и норовя просверлить взглядом стену, за которой обретался клеветник.
- Кимура плут, каких поискать,  - гнул своё Туоно. 
- Неправда! Он честный и благородный! 
- Повеса, дамский угодник, - развлекался «провидец». 
- Аскет и замечательный человек! – немедленно заступалась Джулия. Но «оракул» упорствовал, как ни при одной из перестрелок, чем вскоре довел девушку до слез. 
«Опять ревет, - подумал он. – Ну, вот чего, спрашивается, реветь? Я ведь только поразмялся. До кульминации еще далеко, а она…». Самое пикантное Туоно отложил на потом, но по всему было видно, что сдобрить информацию из вселенских очагов острой подливкой ему не удастся. Подопытная дала слабину.
«Эх, а ведь как складно выходило!  – вздохнул он, прошаркав к решетке. – Ну, ничего, обработать ее я всегда успею, а пока что возьмем перерыв». 
- Стража, эй, стража! – крикнул он, схватившись за прутья. Он собирался поинтересоваться, когда подадут обед, но слово «обед» застряло у него в горле, как неудачно проглоченная рыбная кость. А вместо вопроса вырвался не то вопль, не то завывание голодного шакала. И ничего удивительного, ведь прутья накалились до такой степени, что, будь они в горизонтальном положении, на них в два счета можно было бы изжарить кусок отборной говядины. 
А Джулия сияла. И если б не разделявшая их стена, заместителя просветило бы не хуже, чем рентгеном, и он, чего доброго, растекся бы лужицей по полу. 
«Нет, синьор Кимура, - думала пленница, смежив веки, чтобы глаза не щипало от слез, - вы не предатель и не проходимец, каким пытаются вас описать. Вы солнце на моих небесах, вы тень в иссушающий полдень, роса ясным утром и дуновение бриза… Я люблю вас! И что бы о вас ни сочиняли, как бы вас ни чернили, я не усомнюсь в вашей искренности. Пора сомнений прошла». 
Когда двадцатая по счету чарка была выпита, охранников сморил хмельной сон, иначе они голосили бы уже во всю ивановскую и улепетывали бы без оглядки. Катакомбы Морриса озарились светом в мгновение ока, и те, кто стоял на ногах и был в состоянии здраво рассуждать, почли за благо покинуть душные туннели. А сам Моррис, занятый снаряжением патронов двумя этажами выше, злился оттого, что комната плывет у него перед глазами, и делал бесплодные попытки выловить из ящика хотя бы одну винтовочную гильзу. 

 - Ах, если б у меня был мой телепортатор! – всхлипывала Джулия, чье свечение теперь поумерилось, позволив осоловевшему Туоно несколько прийти в себя. 
«Не решетка, а настоящий кипятильник!»  - ошалело бормотал он, нетвердым шагом бредя по камере и разглядывая волдыри на ладонях. Если бы сию минуту кто-нибудь выдвинул гипотезу о столкновении кометы с Землей, о мощном извержении подводного вулкана или же о втором Тунгусском метеорите, Туоно без колебаний принял бы все три. 
«Будь у меня телепортатор, - думала между тем невольница, - не удержали б меня эти стены! Не сидела бы я взаперти, и ни ключ, ни запор…»
Тут только она заметила, что кто-то ковыряется в замочной скважине ее тюрьмы, и, мерцая, на корточках подобралась к самой решетке. 
Не сказать, чтобы Клеопатра когда-нибудь взламывала замки, но в данный момент действовала она столь тихо и осторожно, что грабители-дебютанты вполне могли бы у нее поучиться. 
- Ты?! – прошипела Джулия, вскочив на ноги. – Как ты посмела?! 
- Стража разбежалась, хозяин велел не мешать. Я здесь, чтобы тебя спасти.
- Дуреха, не нужна мне такая свобода! Ты выставила себя на посмешище, ты принизила собственное достоинство, связавшись с извращенным убийцей. Ты называешь его хозяином. И после этого мне принять свободу из твоих рук?! Ну, уж нет! Я лучше приму смерть из лап этого мерзавца! 
- У меня не было другого выхода, - воззвала к ее милосердию Клеопатра. – Моррис мог задушить меня, мог бросить на съедение псам, и не сослужила б я той службы, какая была мне предопределена. 
- Так, значит, ты подлизывалась и стелилась перед ним…
- Из лучших побуждений, уверяю тебя!
- Из лучших побуждений?! – вскипела Венто. – Да где ты эту фразу успела выучить?! Бьюсь об заклад, в притоне своего хо-зя-и-на! Потаскуха, вот ты кто! Растленная, безнравственная плебейка! 
- Ах, не надо так, прошу! – расплакалась Клеопатра, опускаясь на колени и едва удерживая пальцами нагревшуюся шпильку, которая играла роль отмычки. – Мой поступок низок и постыден, но Энгай бы оправдал… Он оправдал бы… Разве пожертвовать собою ради друга не есть высшая из добродетелей? 
Она не решалась сказать «ради сестры», потому что Джулия ее отвергла, отвергла в порыве необузданной ярости, слишком рано и слишком уж поспешно впустив разочарование в свое сердце. И сейчас – это было видно по ее лицу – раскаивалась в опрометчивости, с какою вынесла африканке сокрушительный приговор. 
Раскаленная дверь ее темницы со скрипом отворилась – проход был открыт, но Джулия не двинулась с места. Осознав, на какую жертву пошла кенийка ради ее спасения, какому риску подвергалась, спускаясь в катакомбы, девушка поначалу не могла придумать ничего, что умалило бы горе Клеопатры. Рыдая в голос, африканка согнулась так низко, что еще чуть-чуть – и она коснулась бы лбом пола. 
- Что у вас там происходит? – возмущенно прокаркал Туоно, не осмеливаясь приблизиться к заграждению и уж тем более высунуть оттуда свой любопытный нос. – Эй, кто-нибудь скажет мне, в чем дело? Куда подевался караул? 
Его проигнорировали самым бессовестным образом. И он, покинутый всеми, что было духу ударил ногой по алюминиевой супнице, после чего рывками высвободился из пиджака. Становилось жарко. 
А Клеопатра чувствовала себя так, словно ее исполосовали ножом; груз обиды клонил голову к земле. И вдруг к этой тяжести добавилась тяжесть гораздо более ощутимая: чья-та горячая рука мягко опустилось на шапку черных, как смоль, волос.
- Прости мне мою импульсивность, - проникшись ее страданием, проговорила Джулия. –  Ты столько сделала для меня, а я… Тошно жить с таким характером, вот уж поверь! 
Плечи африканки дернулись в последний раз, рыдания стихли, и через несколько долгих минут она чинно распрямила спину, не зная, то ли улыбнуться, то ли вновь удариться в слезы. Ее голубые глаза подернулись туманом, губы подрагивали, и весь облик живо напоминал одну из картин Эжена Делакруа с изображением сиротки на кладбище, за исключением, разве, того, что сиротка была светлокожая. 
- Значит, ты не злишься? – слабым голосом спросила Клеопатра.
- Злюсь?! Да это на меня следует гневаться! Сколько я непотребства нагородила! Уж и сама не припомню. Так стыдно! Но признайся честно, вы с Моррисом не…
- За кого ты меня держишь?! – изогнула брови негритянка. - До этого дело не дошло. А если б и дошло, я бы тотчас наложила на себя руки. Этакого позора вольным жителям Кении не стерпеть!  
Туоно подглядывал за ними, насколько позволяла неостывшая решетка, и подслушивал с немалым интересом.  
- Вот теперь моя душа спокойна, - сказала Джулия. – Иди ко мне, сестренка! Ты вела себя, как истинная героиня! Как шпион в стане врага. Да ты и была, по сути, шпионом. 
Прорицатель-сикофант, который в принципе не выносил сантиментов, искривился, фыркнул, и, опомнившись, принялся звать охрану. Мало того, что девчонка нежничает с его «добычей», так она, по-видимому, собирается еще и удрать! 
- Клео, не забыли ль мы о нашем старом друге? – спросила Венто, плутовато скосив глаза в сторону соседней камеры, обитатель которой топал ногами, надрывал глотку – в общем, вел себя отнюдь не благопристойно. 
Клеопатра оценивающе оглядела погнутую шпильку для волос, не разжимая зубов, сказала: «Сей момент!» - и приступила к вскрытию замка. После всего, что ей пришлось пережить по вине Туоно, на ее непредвзятое отношение нечего было и рассчитывать. И дверь она отворила «ясновидцу» лишь затем, чтобы обрушить кулак на его плешивую макушку. 
- Так вот, кто морочил мне голову, выдавая себя за прозорливца! – воскликнула Джулия, с величайшим презрением взирая на оглушенного. – Хорошо, что я не приняла его откровения за чистую монету! Клео, ты чего?
Африканка выглядела встревоженной, хотя явных поводов для тревоги не было. О том, чтобы вновь запереть заместителя в камере, она не хотела и слышать, а заметание следов так и вовсе назвала бессмысленным занятием.
- Мы попусту теряем время! – торопила она, настойчиво дергая Джулию за платье. – Замешкаемся – и сами не заметим, как сюда нагрянет Моррис! 
В конце концов, та уступила, глубоко недоумевая, отчего разбежались охранники и отчего Туоно впал в немилость. 
*** 
Скалясь от нестерпимой боли в висках, Люси лежала, на обтянутом кожей диване и бессознательно сжимала руками голову. Моррис решил испытать на ней какое-то из своих излучающих устройств? Что ж, такова расплата за неудавшееся покушение. Невдомек ей было, что Дезастро и сам порядочно исстрадался под воздействием жестких лучей, «генератор» которых пустился теперь наутек вместе с верной кенийкой. Оттенки заката были Люси не по нутру, веки отяжелели – словно свинцом налились, а из-за спертого воздуха она не могла как следует вдохнуть, что приводило ее в полнейшее расстройство. 
«Не понимаю я этого изувера! Хоть убейте, не понимаю! - шевелила она губами. – Неужели так сложно раздробить мне череп или перерезать горло? Или он не хочет марать руки… после того, как отправил на тот свет больше сотни своих гостей?!»
Ее мысли имели свойство выстраиваться друг за другом и следовать в порядке очереди, однако, когда мигрень разыгралась всерьез, – несмотря даже на то, что излученье прекратилось, - в ее бедной черепной коробке начался невообразимый сумбур. И, чтобы распознать в этом бедламе хоть мало-мальски годную мыслишку, требовались усилия, на какие она в данный момент способна не была. Единственное, что удавалось ей относительно легко, так это перемещаться с места на место – пьяной походкой или на карачках, ползком.  
Моррис обнаружил ее распростертою на подушках под пологом киноварного цвета, и первым делом обратил внимание на поблескивающие белки закатившихся глаз и на бледность, тем более примечательную, что в комнате с красными покрывалами, красными коврами и красным потолком на любом лице почивал бы неестественный румянец.  
- Быстро же Люси ласты склеила! – поразился он вслух. 
- Рано радуетесь, я живучая, - хрипловато отозвалась та.
- Чудненько, - осклабился Моррис, поглаживая свою винтовку, точно какого-нибудь домашнего питомца. -  Я как раз собирался наружу. Кимура пожаловал.
Люси постаралась скрыть волнение. 
- Вот как?  
- Да, хотел тебя прихватить, чтоб ты собственными глазами видела встречу с фанфарами. 
- Мне нездоровится.
- На свежем воздухе, без сомнения, полегчает. После такой-то морилки! – подмигнул Дезастро. Люси мысленно послала его к хозяину адской бездны. Попробуй тут, ослушайся! Всё равно ведь поведут – не по доброй воле, так силком. 
- С фанфарами, говорите? – прищурилась она, спуская ноги на пол. – А салют будет?
- Всенепременно! Залпы прогремят ровно с появлением нашего Джеймса Бонда.
- Браво! Вы лучший импресарио, каких я знала! – поаплодировала Люси с притворною улыбкой, за которой скрывалось не менее искрометное пожелание примерно следующего содержания: «Да чтоб ты себе зубы обломал!». Уж кто-кто, а она, если останется в живых, не упустит случая поквитаться. 
И всё-таки ее визави был трусом. Испытывая перед нею почти ту же боязнь, что представители сильного пола перед первыми суфражистками, он в ее присутствии чувствовал себя чудаком-эксцентриком, который взобрался под купол цирка, чтобы без страховочных лонж пройти по канату. Подозвав своих людей негромким свистом, он распорядился, чтобы ей связали руки, и лично позаботился о прочности узла. Подобные меры предосторожности пленницу позабавили, и, отчасти благодаря себялюбивой обеспокоенности Морриса, она безропотно снесла унижение, на какое подчиненные ее ранга отреагировали бы соответствующим образом. Хотя, если уж начистоту, какие разговоры могут быть о рангах, когда ты в двух шагах от виселицы, а то и от расстрельной площадки! 
Однако Люси решилась на дерзость и позволила себе укорить «крестного отца» шаловливой фразой о том, что мафиози не какие-нибудь там третьеразрядные флибустьеры и что им не к лицу связывать зрителей перед гладиаторскими боями. Тогда Моррис заявил, что пираты с обреченными на гибель «зрителями» обращаются куда менее галантно, на чём тема себя исчерпала. 
«Пришьют меня, что поделать!» - с тяжким сердцем заключила Люси, покидая душную каморку. На воздухе ей была одна отрада – она могла наслаждаться новообретенной свободой дыхания и надеяться, что ее расстреляют с Кристианом заодно, а трупы свалят в общую могилу. 

[55] чувство (ит.)
[56] дизайнер самого длинного в мире лабиринта Longleat Hedge Maze в Англии
[57] греческий гимн





Каллиграфия
(к списку глав)
На главную
Яндекс.Метрика