Стихи и рассказы
Юлии Флоренской


Мгновение длиною в вечность

Ты садишься на велосипед – это только начало. Включаешь любимую музыку и выезжаешь за ворота. День ясен, люди беззаботны. Это только начало…

Переключаешь передачу – ветер дует в лицо, освежающий морской ветер. Гладкая лента асфальтовой дорожки тянется меж сосен, и слышно, как колышутся кроны. Запах моря и хвои окутывает тебя, наполняет жизненной силой и какой-то неземной радостью. Ты словно летишь, плывешь на всех парусах в этом почти осязаемом воздухе. Хочется смеяться – и ты смеешься, а внутри так легко-легко. Слева, за лесом, виднеется сверкающая полоска моря. Не останавливайся – лети! Ты свободен, ты больше чем свободен – ты упоен. Мелькают отдыхающие, спешащие на пляж. Где-то затихает гитарный аккорд. Стайки птичек перепархивают по придорожному кустарнику.Ты – один в незнакомом месте... Хотя нет, не один: за тобой неотлучно следует ангел-хранитель.

Резко сворачиваешь на песчаную тропу. Спрыгиваешь с сидения. И вот, уже совсем близко – твое, только твое секретное место, полянка в окружении сосен, возвышенность, за которой начинаются дюны и переливается морская гладь. Отступить, чтобы оседлать тигра. Глубокий вдох. Это утро начинается с тайцзи. Ты чувствуешь каждое свое движение, поскрипывают деревья, слышатся отдаленные крики чаек. Ты один на один с природой, море сияет алмазной россыпью. Голубое небо и солнечный свет. Вечность…

Я не забуду тебя, Паланга!


Радость, которая окрыляет

Я не хочу забывать, не хочу и свыкаться с той торжественной, неописуемой радостью, которая настигла меня в эту чистую пасхальную ночь. Когда в мерцании звезд хор наш шел за хоругвями, славословя Христа, когда пели люди, а в безмолвном ночном небе разливались гулкие колокола, мир спал. Мир почивал, а мы чувствовали себя так, словно на землю, разорвав оковы тьмы и смерти, сегодня сошел Спаситель. И ликованию моему не было границ. О, пускай же в трудные минуты нашей жизни, в часы грусти и тревог эта тихая, сияющая радость будет путеводить нас, окрылять и вселять бодрость духа!

Христос Воскресе!


Месть половицы

 

- Берегись скорпиона, берегись малайского крайта[1], сынок, - говорил отец, когда они подъезжали к дому в блестящей, полированной машине. – А в уютной, теплой комнате бояться тебе нечего.

Семеро рабочих трудились над внушительным трехэтажным зданием целый год, пока, наконец, на крышу не была положена последняя черепица, а деревянные ступени крыльца не пропитались лаком. И вот настал тот день, когда семья вырвалась из суетливого города в девственную природу, где так приятно засыпать под стрекотание цикад. И никакая политика «Нового порядка», никакой президент Сухарто не смог бы дать им и той толики благополучия, какую сулили огни в окнах отстроенного жилища.

Вечерело. Но даже в сумерках Тирта видел, как лучатся глаза его матери, тонкой, смуглой индонезийки в расцвеченном саронге и повязанной на голову косынке. Она была столь же счастлива, сколь и обеспокоена: как там, внутри? Хорошо ли поклеили обои, тщательно ли выбелены потолки? Исправна ли новая плита? Тирта знал наверняка:  бабушка приготовила свое вкусное печенье и заварила чай. Они отпразднуют новоселье вчетвером, и бабушке больше не будет так одиноко, как в былые времена, когда она единолично налаживала хозяйство и отсчитывала жалованье рабочим.

Автомобиль уверенно двигался по глинистой колее, проложенной самосвалами, и затормозил лишь у самых ворот. Подавая руку матери, Тирта услышал странный разговор:

- Помнишь, соседка, вчера, на закате, здесь ворон[2] над крышей летал?

- Еще бы не помнить, когда ворон трижды свой клич похоронный издал!

- Предчувствую я, что из этого дома в скором времени чья-та душа отправится на суд к Опо Лахатала[3]  

Так, замогильными голосами шептались между собой две темные фигуры у ограды.

Увы, даже в такой глуши не найти покоя! Мать вздохнула, а отец пригрозил сплетницам и велел им убираться прочь.

***

«Торжественно клянусь, что ночью не коснусь ногою пола. И никуда не выйду до тех пор, пока не пропоет петух», - старательно выводил Тирта в свете мигающего ночника. Его комната была великолепна, она располагалась на втором этаже, и окна ее выходили на недавно разбитый сад. Чуть дальше росла бамбуковая рощица, которую отец запретил срубать - уж очень живописно она смотрелась на фоне коттеджного городка, окруженного тропическими джунглями: на север, на запад и на восток от поселка простирались вечнозеленые экваториальные леса, которыми так богата Новая Гвинея, а на юге к Арафурскому морю несла свои воды река... 

Отсюда не видать вершины Пунчак-Джая. Однако местные жители говорят, что иногда, в особо погожие дни, снежный пик горы сверкает в лучах солнца, и сияние это достигает окрестностей города Кумбе. Они вообще очень суеверны, эти местные жители. Им только дай повод, они тебе многое порасскажут: о добрых духах и о демонах, о змеях и о птице-носороге. Возможно, Тирта уже успел отчасти проникнуться этими предрассудками…

Как ни уверял отец, что стены комнаты прочны, девятилетний мальчик отнюдь не чувствовал себя под защитой. Вот уже третью ночь ему слышался шорох, исходивший из-под кровати. Возможно, это шуршали мыши. А возможно, и нет.

Кто-то снаружи подергал дверную ручку (она заедала), и у мальчика душа ушла в пятки. Вдруг это ломится к нему клыкастый и голодный зверь, чтоб утащить его в дебри?

- Тирта! Быстро спать! – скомандовала мама, зайдя в комнату. – Выключай свет, не трать электричество почем зря!

Мальчик послушно коснулся кнопки выключателя, и тут за окном захлопала крыльями большая птица. Он вздрогнул.

- Не трусь! Ты же знаешь, здесь водятся совы! – сказала мама и затворила дверь.

«С момента, как мы сюда переехали, он сам не свой», - подумала она.

 

Чувство безысходности охватило его, когда полоска света из коридора истончилась и исчезла за закрывшейся дверью. Почему не разрешают ему спать с ночником? Он был уверен, что с наступлением темноты злые духи отправляются на прогулку и ищут, кому бы навредить. Поджав под себя ноги, Тирта неподвижно сидел в постели и прислушивался. Опять этот шорох, а в дополнение к нему еще и непонятный скрежет, словно под кроватью точит когти кот. В окно бил лунный свет, расплываясь пятном на ворсистом ковре. Мальчику показалось, что ковер сдвинулся с места и пополз под кровать.

Не гляди вниз, не нагибайся даже! То, что ты увидишь, приведет тебя в ужас!

Тирта нагнулся. 

Несметное число тонких щупалец облепило основание кровати и шевелилось, шевелилось, шевелилось…

Он подавил крик и с головою нырнул под одеяло. Он дрожал, он трясся в лихорадке до самого утра.

***

«Трепещи, враг мой, сын моего врага! Я набираюсь сил, во мне бурлят соки гнева. И я отплачу тебе твоею же монетой. С каждым днем мои отростки все длиннее, с каждым часом во мне прибавляется решимости. О! Если бы ты знал, с каким упорством я ращу лианы-руки, ты бежал бы без оглядки из этой комнаты и из этого дома, где я был заточен на протяжении долгого срока, не имея возможности отомстить. Ты пробудил во мне желание воздаяния. Да осуществится замысел, который я до сих пор лелеял в мечтах!»

***

На рассвете отец отправился в город, и Тирта остался с матерью и бабушкой. Когда закончатся каникулы, он тоже будет ездить в город, в школу...

С утра небо заволокло тучами. Так, внезапно начался дождливый сезон, и с северо-запада подули муссоны, а в небе загрохотали грозы. Тирта жался к бабушке и зажмуривал глаза при каждой вспышке молнии, а старая женщина шептала ему, что гроза пройдет и воздух очистится, и людям будет легче дышать. И что в грозе не стоит искать предупреждения или особого знамения. Так положено, говорила бабушка, чтобы, когда дрожит небо, дрожала и земля, и люди, живущие на ней. Тогда Тирта набрался смелости и поведал ей о монстре, что живет под кроватью.

Мать хлопотала у плиты, а потому не могла слышать их разговора.

- Монстр? Глупости! – махнула рукой бабушка. – Это всего-навсего домовой!

- Домовой? – переспросил мальчик.

- Ну да! Правда, я не слыхала, чтобы домовые селились в новых домах. Но, возможно, он облюбовал твою комнату не просто так. Это шанс, Тирта. И ты должен с ним подружиться.

- Подружиться? Но как?

Бабушка поморщила лоб.

- Надо его задобрить. Подкладывай под кровать свои игрушки, угощения. Только не переусердствуй! – рассмеялась она. Тирта повеселел, и хотя за окном по-прежнему гремел гром и сверкали молнии, на душе у мальчика было тихо и светло. Он больше не боялся.

***

«Он вздумал разговаривать со мной! Мало того: он пытался меня отравить, предложив мне тарелку печенья! Только не знает глупец, что я печенье не ем! И я отшвырнул тарелку, как только мальчишка лег спать.

В тот день, в тот злосчастный вечер, (я помню это так явственно, словно всё произошло вчера) моих братьев вырубили двуногие существа с черной травой на голове и двумя уродливыми отростками по бокам. Я слышал, как плакала моя сестра, моля о пощаде, пока эти изверги рубили ее ствол. Я же молча сносил казнь, и, может, благодаря этому до сих пор мыслю, до сих пор живу. Им не загнать меня в угол, даже если они прибили меня гвоздями к полу в этом самом углу! Казуариновое дерево будет мстить! Оно отомстит за смерть своих братьев и сестер!

Когда я был еще совсем молод, ходили по лесу слухи, будто в тропических джунглях завелся коварный убийца, фикус-душитель. В то время меня пугали рассказы о том, как он медленно оплетает ствол жертвы своими корнями и душит-душит его. Раньше это казалось мне немыслимым злодеянием. Раньше. Но не теперь. Теперь это лишь способ отплатить за более ужасное злодеяние. Еще несколько дней, и ты не увидишь восхода, сын моего врага».

***

Кто может играть на крончонге[4], когда собирается гроза? Кто приветствует отдаленные громы незамысловатой мелодией, сидя на ступенях крыльца? Да уж не кто иной, как старик Пурнома. Его имя означает «Полная луна», и в поселке он слывет мудрецом. У него нет ни жены, ни детей, за что его уже давно перестали упрекать. Он держит дивный цветник у себя на заднем дворе, оранжерею на втором этаже и весьма доволен жизнью.

Воздух потяжелел, уплотнился. Еще немного – и, казалось, его можно будет осязать.

- Эй, малыш, подойди-ка сюда, - поманил старик Тирту. Тот как раз проходил мимо, возвращаясь от родника с ведром воды для матери. – Хочешь научиться играть на крончонге? – спросил Пурнома под грохот грома, когда мальчик поставил ведро у крыльца.

- Я бы рад был, дедушка! – отозвался Тирта. Но как печально прозвучал его голос!

- Пойдем, - пригласил Пурнома. – Дождь вот-вот начнется, а до твоего дома путь не близок. Выпьем чаю, и ты расскажешь мне, что тебя беспокоит.

Тирта удивился тому, как легко старик угадывает чувства людей...

 

… - И она посоветовала тебе подкупить домового? Твоя бабушка мудрая женщина, - проговорил старик, подперев рукою подбородок. Он выглядел озабоченным.  – Но этого оказалось недостаточно, так? Из твоих слов выходит, что скрежет, напротив, только усилился… А скажи мне, из чего сделана мебель в твоей комнате?

- Тумба и стол, кажется, из палисандра, кровать – из тика.

- А половицы?

- Из красного дерева.

-Так-так… - пробормотал Пурнома. И задумался.  Шибко задумался. А тем временем на дворе разворачивались настоящие военные действия. Грохота и вспышек уж точно хватило бы на какую-нибудь баталию.

Тирта отвлекся и стал бродить по комнате. Он остановился перед коричневым батиком, висевшим на стене под низким потолком. Райские птицы, застывшие в полете, и бабочки с крыльями удивительной формы приковали его внимание, так что он даже не расслышал слов старика, заглушаемых барабанной дробью дождя по жестяному отливу. Тирта очнулся только тогда, когда мозолистая рука мягко легла ему на плечо.

- Послушай, дружок, вот тебе семечко казуаринового дерева: посади его в горшок, присыпь землею и поставь в своей комнате. Да не откладывай. Я буду молиться за тебя и за скорейшее наступление того часа, когда это семя пустит корень.

Тирта не счел должным расспрашивать старика о причине его волнения. Он и сам был немало взволнован.

***

- Вижу, ты заинтересовался естествознанием, сынок? - сказал отец, подходя к подоконнику. – Твое новое увлечение, несомненно, пойдет тебе на пользу.

- Да, ajah[5], - вздохнул Тирта. Он очень не хотел оставаться один в комнате. После коротких вечерних посещений, таких, как это, его охватывала грусть, и в такие моменты одиночество чувствовалось особенно остро. – Можно, я посплю сегодня с вами?

- С чего вдруг такое желание? Тебе здесь неуютно?

Тирта промолчал, но в его широко раскрытых глазах читалась мольба.

- Нет, сын, ты уже взрослый и должен перебороть свои страхи. Понимаешь?

Тот кивнул.

- Вот и ладно! – отец хлопнул в ладоши. – Спокойных снов!

Едва захлопнулась дверь, Тирта сполз на пол и молитвенно сложил руки.

- Прошу, кто бы ты ни был, сжалься надо мною! Я еще так молод!

«Я тоже был молод, когда меня срубили…».

- Вот, я посадил семечко. Со дня на день оно должно прорасти,– он пододвинул горшок к кровати.

«И этим он хочет разжалобить меня?! Как бы ни так!».

- Я не знаю, кто ты такой. Я не знаю, в чем моя вина. Но прости меня за все…

Тирта погасил ночник. Страха больше не было. Он впал в какое-то оцепенение. Он ни о чем не думал, ничего не воспринимал и очень скоро заснул тем сном, каким засыпают обреченные на казнь. 

 

К полуночи всё было готово. Он ждал, он копил злобу, чтобы дать ей вырваться в подходящую минуту. Он будет мстить за тех, кто пал в неравном бою с двуногими: за фикусы, за пальмы, за бамбуки и древовидные папоротники, за панданусы и, конечно, за свой «княжеский род». Вся его  сущность уместилась в одной лишь доске. Негодная в строительстве, она была прибита к полу под кроватью, там, где изъяны менее всего заметны глазу. Она была пропитана смолой, тягучим соком жизни. И сок дал силы отрастить побеги.

Он оплел щупальцами кровать, боясь, что жертва может ускользнуть. Он обвился вокруг шеи Тирты. Оставалось только сдавить покрепче…

И в этот миг убийца почуял зарождение новой жизни. Где-то совсем рядом – стоило только протянуть щупальце - крошечное казуариновое деревце появилось на свет. Посаженное руками врага, оно умирило гнев доски. Щупальца разжались и обмякли. А смола вытекла наружу, и по комнате распространился ее терпкий запах.

 

Не смерть за смерть, но жизнь за смерть. Отныне и навек.

 

 

 

 

 

 



[1] Ядовитая змея

[2] Имеется в виду серый ворон, который обитает в Новой Гвинее

[3] божество

[4] гитара

[5] отец


Стану деревом

Завалить элементарную контрольную на пятом курсе – стыд! Поэтому я сижу дома и добросовестно готовлюсь. Взгляд случайно задержался на строчке в конспекте: «Новообразование побегов и органов растения замедляет общий процесс старения».

Хм, а почему бы не попробовать? Если не обрету бессмертие, то, по крайней мере, одряхлею я куда позже, чем мои ровесники.  Сажусь поудобнее, закрываю глаза. В комнате, кроме меня, - ни души. Да и во всей квартире тоже. Что бы вырастить для начала? Как насчет шевелюры из оранжевых кленовых листьев, вместо той, что у меня сейчас? Расчесывается она больно-пребольно, а толку от нее мало.

Никакого напряжения. Воображение набирает высокие обороты – и вот я начинаю ощущать перемену. Уже пробиваются сквозь кожу головы, проклевываются молодые побеги. Слышно, как шуршат, разворачиваясь, листья. Мне боязно притронуться, боязно даже глянуть на себя в зеркало. Я продолжаю лепить себя из чистого любопытства.

Я изменю цвет глаз на бриллиантовый зеленый. И ствол, мне непременно нужен ствол, гибкий, податливый. Буду гнуться туда, куда прикажет ветер. Я выбираю ствол осины…

Минута преображения пошла. Чувствую, как внутри меня дервенеют и перестраиваются органы, клокочут соки. Теперь у них иной состав. В моих жилах отныне течет сахарный сироп.

Руки пусть будут гнуткими веточками – по пять изящных, тонких пальцев на каждой. Я свыкнусь. Это даже приятно. Браслет из росинок сплету себе утром, когда на лугу созреет роса. У меня на запястье этот браслет никогда не высохнет.

Теперь следует подумать о корнях.

Я отращиваю юбку из белых корней, переплетенных паутинистыми нитями, и два белых башмачка у самой земли, чтобы сподручнее было передвигаться.

Осмеливаюсь, наконец, приблизиться к зеркалу. Я, человек будущего, изменила себя до неузнаваемости, так изменила, что могу сказать абсолютно уверенно: погонят меня из дому поганой метлой. Я лучше сама уйду, подобру-поздорову. Сгинуть – не сгину, а обогащусь так уж точно. Отныне мне холода не страшны. Вот нагрянет зима – и я с радостью укроюсь снежным тулупом, а заодно обзаведусь снеговой шапкой.

Идти – куда? Где приют свой найду? Есть у меня на примете рощица одна. Там всё березки да клены, стоят и шумят о чем-то своем. Я пойму их язык, без сомненья…

 

Выхожу во двор. Поначалу меня не замечают. Дерево деревом. Только что глаза изумрудом горят из-под рыжей челки листов. Мне совсем не одиноко. Это какое-то другое, странное чувство полной отрешенности. Я бы шагала и шагала, обошла бы города и сёла, поздоровалась бы с соснами в борах, поклонилась бы дубам-старожилам, уберегла бы молодую поросль от урагана.

Я почти забыла, кто такие люди, засмотревшись на сливочно-белое небо с проглядывающей местами лазурью. Опустив глаза, я увидела его. Он испуганно глядел на меня снизу вверх, ожидал, пока я двинусь. А потом как завопит: «Люди добрые! Вовек капли в рот не возьму! Это ж надо, уже чудища мерещатся!». Это он меня-то чудищем обозвал?

Тут народ всполошился. Кто-то вызвал милицию и пожарную со скорой впридачу. Вывалили на улицу ребятишки, гурьбой обступили меня. А за ними – и родители, вооруженные кто сковородой, кто скалкой, а кто – страшно сказать – ножом.

А вот и наш дворник. Доброй души человек. Образованный очень. В свое время диссертацию даже писал. Но не сложилось. Видно, другое у него призвание. Стоит он, по-доброму на меня смотрит и улыбается. Значит, не чуждо ему это. Может, он и сам мечтал когда-то деревом обернуться…

 

Утверждают, что нет у деревьев сердца. Но я знаю, там, где выступит смола гранатовой слезинкой, там и сердце мое.

 

Сломя голову бросилась я прочь от обезумевшей толпы. Вдалеке завыла сирена. Путь на волю отрезан будет, если я еще помедлю. И взмолилась я ветру: «Помоги, друг-ветрило, отведи меня в поля безбрежные, в дали дальние! Направление укажи!»

И завертелись-закружились подо мною разноцветные листья. Зашелестела листва на моей голове, в деревянную спину мне подул крепкий ветер. Теперь знаю, куда бежать.

Не догонит меня толпа, мне одна дорога – в безлюдье.

Бегу, бегу – равнины и взгорья, ночь бегу, день. Деревни,  поля пожелтевшие. Жатва кончилась – скоро дожди. Это не одиночество, это чувство иное, безбрежное. Ты не думай, а знай иди.

Почему я убежала? Разве сложно назад превратиться? В человека мелочного, зацикленного на себе, вертящегося в колесе жизни? Нет ничего сложного в том, чтобы стать на прежнюю колею.

 

Сердце мое уже не бьется, как раньше, но я знаю, что оно пульсирует в толще моего нового тела крохотной клеточкой.

 

Теперь я понимаю, каково это иметь деревянную голову. Думается с трудом. Слышу, как соки текут внутри.

 Я уже очень далеко. Третий день  - семимильными шагами. Замечаю у холма березовую рощицу. Надеюсь, меня там примут.

Я, смутясь, становлюсь в круг, примыкаю к тесному кольцу деревьев с огненными кронами. А одна береза шепчет мне нежно-нежно: «Ты корни свои в земельку опусти. Земелька тебя напоит и накормит». Прохладно и сыро в земле. Я втягиваю воду, а с нею и растворенные минеральные вещества, как нас когда-то учили в унирев… в универ… - не важно. Мне шепчут березы, что очи у меня изумрудные и что я красивая очень. Если меня люди найдут, скажут, что я новый вид. Осиновый ствол с кленовыми листьями – вот так диковина!

Росту во мне убавилось – вся моя корневая юбка ушла в почву. Пробую высвободить корни – завязла. Что ж, значит, здесь мне осесть суждено.

 

Я никогда до конца не одеревенею. Я буду… мыслить… только… очень… неспешно.

Воздеваю к небу узловатые руки.

Начинается дождь.

 


Хочу дышать

      - А вы бы осилили… язык растений?
                                                                    - Без проблем. Дайте мне время и тишину.

Витторио выбрал самое невидное место в лаборатории – за холодильником. Поставил портфель на пол – вымытый, каждая вмятинка видна на линолеуме.
- Вжжж! Вжживайся, ты здесь надолго зззастрял! – гудела центрифуга на столе.
- Умный, умный, а ничему-то тебя не научили, - монотонно пропел холодильник, включившись и вновь замерев. Вдох и выдох. Здесь всё дышит. Пыхтит электроплитка, нагревается спектрофотометр, а тебе оставлен лишь уголок, где ты можешь расположиться. Ты здесь пока чужой.
Проучившись в университете шесть лет, Витторио не ожидал, что по распределению попадет в такую дыру. Кругом сплошное старьё. Оборудование прошлого века.   
«Ну, ничего, попривыкну. На то я и человек, вершина эволюции, чтобы уметь приспосабливаться».

Повсюду – камень, стекло, пластмасса. А в окно глядеть недосуг. И что толку глядеть, если бетоном устланы улицы, а растений в этом квартале не сыщешь? Неаполь – родина летней духоты и зловонности. Так и кажется, будто отсюда берет свое начало поток зноя и испарений, выливаясь в чистый мир. И только камень может выдержать силу этого потока. Камень и человек.  Люди становятся похожими на цемент, если долго живут в городе. Они перенимают те свойства камня, которые помогают не накаляться, а накаляясь – не плавиться…
Витторио не желал вникать во всю эту философию, а потому измыслил собственную теорию: «Неважно, где ты находишься. Главное быть оптимистом». Он верил, что люди – воплощение света. И если кто-то говорит гадости или совершает нехорошие поступки, его можно оправдать. Всегда.
 - Подвиньтесь-ка, - потеснила его лаборантка почтенных лет. Она кое-как протиснулась к холодильнику и приступила к изучению его содержимого. Изнутри повеяло холодом. И Витторио почувствовал себя неуютно, потому что холод этот проник в его душу.
- Вы бы сели за широкий стол, что вы тут ютитесь? – авторитетно порекомендовала пожилая женщина. И Витторио послушно переместился.

В дверь ввалился его раскрасневшийся руководитель. До этого момента Витторио видел его лицо только на фотографии. Но даже снимок явственно свидетельствовал о том, что сеньор Телани не прочь поговорить о жизни, о науке – о самых разных вещах. В своей речи он практически не обходился без лирических отступлений, чем нередко вводил в заблуждение подчиненных: Телани мог прослыть знатоком и музыки, и живописи, и спорта, коим он в действительности не являлся. Единственной подпиткой для его разума служила биофизика. И в биофизике он был настоящим асом.
-А-а-а!! – раскрыл он воздуху объятья. – Добро пожаловать! Benvenuto!
Витторио уклонился бы от жарких приветствий. Да не посмел. Ведь нужно соблюдать субординацию.
- А вам поручение, - каким-то насмешливо-заискивающим тоном сообщил Телани. – Займётесь прослушиванием растений. Это пробный эксперимент, и существует он пока только на бумаге. Думаю, вы поищите пути, чтобы воплотить его в жизнь.
- О да, конечно! – ляпнул Витторио.
- Пускай это будет для вас испытательным сроком, - небрежно проговорил профессор и резким жестом швырнул бумаги с инструкциями под нос стажеру.
«Неуравновешенный темперамент – не каждому везет родиться совершенством. Но профессор наверняка хороший человек! - подумал Витторио. – С ним я тоже уживусь…»

***
С тех пор много воды утекло. Многие события сменили друг друга, канув в прошлое. Сеньор Телани состарился и ушел на пенсию, а его место занял Витторио. Витторио Ипотези. Своё положительное мнение о людях он подкреплял, как только мог. И люди платили ему за это уважением. Лаборатория под его началом расцвела, сменила облик и теперь была одной из передовых в Италии. Давно истек испытательный срок двадцатилетнего Витторио, а он всё так же бился над одной задачей, которая четверть века тому назад казалась ему невыполнимой.
- Разговаривать с растениями?! Чушь! – наперебой твердили умудренные опытом профессора. – Даже если это и возможно, разве растения способны обогатить нас ценными сведениями? Да раскопки привносят в науку куда больше информации!
Плюнув на суждения старшего поколения, Витторио отправился на рынок и купил там горсть фиников. Он терпеть не мог финики.
«Что будет, если я проращу косточку? Горшок, земля, вода и время. Это так просто и так чудесно…». Самое подходящее место для такого предприятия – собственная квартира. Организовав «колыбельку» для будущей финиковой пальмы, Витторио опустился на диван и вытянул ноги.
«Ха! – подумал он. – Это же надо, я – серьезный ученый – сбежал с работы, точно мальчишка-школьник! И всё ради того, чтобы посадить пальму!»
 В кармане завибрировал телефон. Никакого покоя!
- Вас уже обыскались! На три назначено собрание, а вас нет! – нервничал голос в трубке.
- Буду через пятнадцать минут! – Витторио порывисто вскочил с места. -  Можете начинать без меня!
Забыл! Совсем запамятовал! На заседание приглашены такие важные персоны! А он показал себя с плохой стороны. Конечно, ему нечего бояться, но общественность!  Она со своими законами принудит тебя опасаться чего угодно. Витторио безразлично, что о нем думают другие. А другие бывают чересчур высокого мнения о себе. Высокомерные профессора, маститые ученые, и каждый ощущает свою значимость. И каждый захочет высказаться. Выслушать их, покивать, согласиться с их доводами, а потом как-то смыть с себя обилие их слов и остаться при своем, единственно правильном решении.

- Повод, по которому мы собрались, не такой уж веский, - скандировал сеньор Минерро. – Однако сумма, которую я вложил в проект Ипотези, довольно приличная. И я собираюсь вернуть эти деньги.
- Давайте не будем горячиться, - предложил профессор Альто. – А вот и сам Ипотези!
Головы ученых враз повернулись в сторону двери.
- Извините, что опоздал, - обронил Витторио. Он был готов ко всему, и в первую очередь к тому, чтобы изложить перед советом свою концепцию: растения не только дышат и фотосинтезируют. Они умеют говорить. И он докажет это при помощи незатейливого устройства – цитофона.
«Растительная клетка, - объяснял Витторио, - состоит из ядра и цитоплазмы. В ядре, а также в двумембранных органеллах, заключена жизненно важная информация, которая передается дочерним клеткам при делении. Сигналы, поступающие от одних клеток к другим, можно перехватить и таким образом вникнуть в язык растений».
- Ха-ха! – донеслось с противоположного конца кабинета. Кого-то монолог Витторио ничуть не убедил.
«А это – схема прибора, - невозмутимо продолжал Витторио. – Цитофон состоит из сенсора, посредника и эффектора, соединенных между собой шнуром из гибкого материала. К эффектору подключается самописец».
- Вам понадобится очень много времени, чтобы декодировать показания! – заметил рослый профессор Альто, подняв кверху указательный палец.
- Вы правы, - вздохнул изобретатель. – Но у меня получится. У меня обязательно получится…
***
Через полгода он ушел в отпуск. На неопределенный срок. Росток пробился из-под земли после Рождества. И Витторио, не спуская глаз с горшка, следил за самописцем. Он даже поесть как следует не успевал. В квартире у него завелся страшный зверь по кличке «Беспорядок». Новогодняя елка запылилась, иголки обсыпались, а пауки присмотрели для себя неплохие уголки. Посуда сгрудилась в мойке и ждет своего часа. Не дождется!
Проветривать и поливать – дышать и прислуживать. Вот чем занят наш ученый. А еще он изредка ходит в магазин, потому что без пищи долго не протянешь.
Самую главную работу сейчас выполняет цитофон. Он вычерчивает на бумаге какие-то непонятные каракули, а Витторио всё это разбирай! Но коли задался целью, так не умывать же руки, едва начав?
«Интересно, какое первое слово произносит растение, появившись на свет? Точно, не «мама». И вряд ли это слово… Скорее, набор сигналов – символов», -  думал он. Из распахнутой балконной двери в дом прокрадывался холод. Но если пьешь горячий кофе, тебе и мороз нипочем. А пальмочка – та внутреннего обогревателя не имеет, и потому дрожит. Вот и самописец начертал грифелем одинаковые значки на бумаге – означают они «холодно», или «закройте окно», или «сквозняк, умираю!». Как известно, финиковая пальма привередлива и сквозняков не выносит.
Так Витторио расшифровал первые строчки витиеватого послания.

Вскоре он стал походить на настоящего сумасшедшего ученого. Немытый, заросший щетиной – парикмахерская по нему плачет. А тут еще и муниципальные платежи: за свет, за воду, за отопление. Но Ипотези отложил эти заботы в долгий ящик. Он завел дневник и с опьянением строчил: «Я всего лишь экспериментирую. Пусть никто всерьез не воспринимает результатов моего опыта. 12 января пальма дала мне понять, что мерзнет. Вы сможете прочитать это на листке рядом с цитофоном. Я составил обширный перечень слов, которые наиболее часто употребляют растения. Откройте нижнюю шуфлятку стола – там вы найдете словарь.
Сегодня я в состоянии описать ход моей странной беседы с растением».
А дальше шли обрывки фраз, по-видимому, принадлежавших финику:
«Здесь одиноко… У меня начинается клаустрофобия… Пластиды, кажется, теряют хлорофилл… Солнышко, где ты?!»  Похоже, «сигналы» пальмы были созвучны мыслям Витторио.
«В джунглях лучше. Несомненно лучше... Хочу домой…»
С каждым днем Витторио становился всё угрюмее, ходил мрачнее тучи и даже с консьержкой не здоровался. Та сразу заметила перемену: как такой жизнерадостный человек  всего за месяц мог превратиться в унылого бродягу? Вид-то у него был точно как у бродяги.
Спала защитная оболочка – и город навалился на него своей суетностью, мелочностью,  своим однообразием. И бывший оптимист даже вообразить не мог, что когда-то спокойно мирился с теснотой, в которой приходилось томиться его душе.
«На волю! На волю! Улететь бы сейчас, как это делают птицы!» - однажды разбудила его новая мысль. Прыжок с балкона будет иметь далеко не радужные последствия. И тут Витторио вспомнил, что на свете существуют аэропорты.
Он приводил себя в порядок  с таким рвением, что можно было подумать, будто этот сеньор спешит на свидание.
 А сеньор Ипотези на самом деле готовился к одному очень важному свиданию – ко встрече с самолетом компании «All’Italia». Он извлек из ящика отпускные и еще кое-какие сбережения. На билет в одну сторону должно хватить. Куда бы отправиться? Туда, где греет солнце, где нет городов и печали! Ученые везде нужны. Прихватив с собой горшок с проростком, Витторио спустился по лестнице на площадку, и консьержка не узнала в нем того безутешного трагического героя, который когда-то обитал в квартире на пятом этаже. Он преобразился – надежда преобразила его. И больше никто не видел его в Неаполе…

Оживленною толпой коллеги с бывшей работы Витторио нагрянули в незапертую квартиру. Они не были похожи на воров, и привратник пустил их без лишних допросов. Один из мужчин чихнул в царстве пыли, остальные приступили к непривычному исследованию: наверняка кто-то прикончил Ипотези, иначе и быть не могло! Нужно провести расследование, отыскать улики! Единственную улику обнаружил чихнувший господин: дневник ученого. Вот тут-то всё и встало на свои места. Никто никого не убивал, если не считать того, что сам ученый покончил со своей прежней жизнью…


Фонарь, который сгорел

Темной зимней ночью посреди густого леса светил фонарь. Он не помнил, кто и зачем зажег его в такой глуши. Но, когда сгущалась тьма, в яркий кружок света на снегу сбегались белки и зайчата. Прилетали пугливые воробьи, ерошили перья и начинали чирикать. От этого фонарю сразу становилось не так одиноко. Его свет прогонял тоску сумрачного леса. Тоска отступала в ледяной мрак и дожидалась, когда же погаснет свет. Но в запасе у фонаря имелось еще много масла. Он стоял на деревянном столбе и с добротой глядел на зверят. Правда, ни его доброта, ни свет совсем не согревали.
- Холодно, - поежился однажды зайчишка. – Совсем шубка истончала.
- Мороз щиплется, - согласилась белка.
- Хорошо бы кто-нибудь костер развел, - прочирикал воробей, прыгая по белому насту.
- А что такое костер? – спросил зайчишка.
- Видно, мал ты еще. Костер трещит, и от него идет жар. Сразу становится тепло, - объяснила белка.
«Тепло, - подумал фонарь. – Я слышал, дерево отлично горит и люди используют его, чтобы греться в мороз. Какая удача, что я деревянный! Может быть, и меня когда-нибудь сожгут».
С тех пор фонарь стал мечтать о том, чтобы превратиться в костер, гореть и греть долго-долго. Он не знал, что мечты всех фонарей рано или поздно исполняются.
Зимние дни пролетали быстро, зато морозные угрюмые ночи тянулись неторопливо и сонно. Совсем как длинный хвост ленивого кота Терентия. Этот кот уже давно жил в лесу, охотясь на птичек и полеживая на подоконнике лесничьего дома. По ночам кот выходил погулять и отгонял белок от яркого пятна света. Но потом лень брала свое, и кот усаживался на землю – откормленный и толстый.
- Я бы вас всех съел, - говорил он. – Да места в животе не хватает. Сегодня на ужин давали колбасу.
Потом кот Терентий брезгливо смотрел на фонарь и не спеша удалялся.
Однажды к леснику приехали гости. Громкие веселые мужики из ближнего села. Фонарь слышал, как они спорили и бранились грубыми голосами в глубине леса. А потом голоса зазвучали где-то совсем близко.
- Шашлыков охота!
- Эх, как в старые времена! Неплохо бы. Да только разве зимой огоньком разживешься? Ветки высоко, хворосту не достать.
- Тогда почему бы не извести на дрова этот фонарь? Стоит тут без толку, светит почем зря.
Зайчишка с белкой при хрусте шагов шмыгнули в кусты. Воробей пугливо упорхнул в темноту. Только фонарь остался стоять, пораженный тем, что услыхал.
«Наконец! Наконец-то и я смогу сослужить добрую службу людям и зверушкам! – обрадовался он. – Ведь меня собираются сжечь. Сделать костром! О чем же еще мечтать?!»
Удар топора положил конец его радостным размышлениям. Было совсем не больно. Разве что капельку щекотно. Следующий удар – и в стороны полетели сухие щепки. А потом земля начала шататься – и фонарь почувствовал, что падает.
Ему не было холодно, пока он лежал на снегу. Не было и жарко, когда его разрубленный столб подожгли. Огонь лишь покалывал, трещал да шипел. После него на дереве оставались черные пятна.
- Когда погаснет, будет светиться, как далекий ночной город, - сказал кто-то.
Гореть оказалось не так уж и плохо. Обломки фонаря мало-помалу превращались в угли. Зайчишка испуганно наблюдал за костром из кустов. Он не смел подойти ближе, потому что у огня сидели люди. А фонарь радовался, что может хотя бы кого-то согреть.
Воробей, маленький и легкий, как воланчик, прыгал по твердому снегу, не оставляя следов. Он знал, что красивое пестрое пламя не только жжется, но и согревает. Однако подлететь к костру боялся. Черные мужичьи башмаки внушали недоверие и напоминали хищных зверей.
Белка затаилась высоко в дупле. Она скучала по яркому свету, который разбавлял чернильную ночь и отпугивал страхи. Этот свет не грел, но от него теплело внутри.
Фонарь горел, посылая вверх оранжевые искры. Он наконец-то превратился в костер и теперь согревал руки тем, кто охотится на зайчишек, ставит капканы белкам и совершенно не уважает воробьев. Фонарь не знал, что все костры рано или поздно превращаются в горстку пепла.
Фонарь с удовольствием сгорел бы еще раз.
Если бы мог.


Коала Джей - первый полет

Коала по имени Джей часто любил быть один. Он лазил с ветки на ветку, с одного эвкалиптового дерева на другое и чувствовал себя замечательно. Его молчаливые собратья только диву давались. Разве можно вот так, без друзей?!
Но коала Джей знал, что никто не отважится забраться с ним за компанию на самую верхушку эвкалипта. Наверху деревья тончали, становились гибкими и податливыми. Там, под облаками, любой ветерок мог запросто раскачать ветку и сбросить тебя вниз. А Джей мечтал научиться летать.
Толстая, неповоротливая тетушка – коала преклонных лет – ворчала на Джея, что он занимается не своим делом. И что предназначение всякого четвероногого – ходить по земле да не забираться выше положенного.  Джей слушал и  делал вид, что мотает на ус. А сам тем временем сооружал летательный аппарат.
Он так старательно спрятал свою мастерскую под ветками и листьями, что родня ни о чем не подозревала. А однажды, когда последняя деталь летательного аппарата встала на свое место, коала Джей поднялся к облакам.
Облака оказались так близко, что дыхание перехватило от восторга и страха. Никогда еще Джею не доводилось бывать на такой высоте – выше самих высоких верхушек эвкалипта.
Родичи снизу горячо возмущались, махали Джею лапами и велели не дурить. Но самолету захотелось поразвлечься – и он взмыл еще выше.
Погода стояла ветреная. Ветер бил в бока самолета, словно бы забавляясь. По случаю Джей надел красный шарф с бахромой, и теперь он мотался из стороны в сторону. Но ветер решил, что этого мало, и припечатал к лобовому стеклу какую-то крупную птицу.
Крупной птицей оказался гусь. Он летел из далекой провинции по важному поручению. Когда Джей посадил гуся в кабину, вид у бедняги был потрепанный. Перья взъерошились, а коричневая сумка на лямке выглядела так, словно ее вместе со всем содержимым хорошенько потолкли в ступе.
- Спасибо, что помог! – сказал гусь. – Не везет мне. Разве сейчас принимают мятую почту?
- А по-моему, твоя почта еще хоть куда, - попытался утешить Джей.
Гусь на секунду отвлекся и обратил внимание на красный шарф.
- Какой красивый! – воскликнул он. – И очки что надо!
Лётные очки действительно были хоть куда. Ими Джей гордился больше всего. Он считал, что любому, кто решил стать пилотом, просто необходимо иметь специальные очки и особенный шарф.
- Постой-ка, - опешил гусь, - а что ты делаешь в воздухе? Разве коалам не полагается сидеть на деревьях?
- У меня почему-то не выходит, - сказал Джей. – Зато мои братья и сестры сидят на деревьях круглые сутки. Они лучшие поедатели листьев во всей округе! И терпения им не занимать.
Гусь огорченно вздохнул. Он подумал о том, что его многочисленная родня летает под облаками без всяких забот и только он один взялся выполнять поручения старого мельника.
- Мельник очень надеялся, что я доставлю письма к сроку, - сказал гусь. – Какая жалость, что я его подвел.
- Рано унывать, - обнадежил Джей, покручивая штурвал самолета. – Письма всего лишь помялись!
- Мятая почта хуже плохих вестей, - ответил гусь. – Если внучка мельника получит мятый конверт, наверняка начнет волноваться.
Джей увернулся от очередного воздушного потока и крепко задумался.
- Знаешь, - сказал он наконец, - я тут кое-что вспомнил. На краю эвкалиптовой рощи есть большой плоский валун. И на нем лежит мой дядюшка. Коала-врач прописал ему солнечные ванны.
Гусь слушал с раскрытым клювом. Он не понимал, какой ему прок от какого-то дядюшки.
- Как считаешь, - спросил Джей, - если положить письма между дядюшкой и валуном, они разгладятся?
Гусь несколько раз закрыл и открыл клюв. Это было что-то новенькое.
- Ну, можно попробовать, - сказал он. – Только если дядюшка позволит.
- Позволит, - уверенно ответил Джей и повел самолет на посадку.
По дороге им встретилось еще несколько незадачливых беззаботных гусей, которых подхватил ветер. Они гоготали и отчаянно хлопали крыльями. При появлении самолета ветер оставил гусей в покое и основательно занялся передним винтом. Винт сейчас же застопорился. И на датчике замигала тревожная лампочка.
- Беда, - сообщил Джей. – Сейчас мы будем падать.
- Мы, птицы, никогда не падаем, - самонадеянно заявил гусь. – Хватайся за меня и прыгай! Самолет уже не спасти.
Коала Джей с сожалением оглядел свою уютную кабину пилота и обмотал штурвал красным шарфом. Для нового летательного аппарата непременно понадобится новый шарф.
- Прощай, - сказал Джей самолету и спрыгнул, схватив гуся за лапы. Гусь забил в воздухе крыльями. Но коала оказался куда тяжелее привычной почтовой сумки. И они со свистом ухнули вниз. Только у земли гусю удалось немного замедлить падение. Они свалились в душистый кустарник, обломав несколько веток.
- В следующий раз запасусь парашютом, - сказал Джей, выбравшись из кустов.
Гусь вышел следом, волоча за собой сумку. На нее было больно смотреть.
Солнце ярко светило прямо на опушку. Стояла тишина.
- Где-то здесь должен быть валун, - сказал Джей.
И действительно, не прошли они и пяти минут, как увидали плоский валун, а на нем – дядюшку. Дядюшка был упитанный и пушистый. Он развалился на самом солнцепеке и размеренно сопел во сне.
- Дядюшка Тоби, выручай! – разбудил его Джей. – Нужна твоя помощь.
Тот недовольно открыл глаза и потер большой черный нос.
- Кто здесь? – близоруко прищурился он. – А-а! Племянничек со странностями! Что стряслось?
Тогда Джей рассказал, что у гуся помялись письма.
- Можешь не продолжать, - прокряхтел дядюшка Тоби и повернулся на бок. – Пусть кладет сюда свои письма. Подо мной живенько разгладятся. Температура как на сковороде!

Гусь был счастлив получить назад ровную, опрятную почту. Письма были горячими, точно их только что испекли. Они пахли шерстью коалы и немножко солнцем. Такие письма ни в чем не заподозришь. И гусь был уверен, что внучка мельника останется довольна.
- Залетай на чай! – прокричал Джей, когда гусь поднялся в небо.
Вместо ответа сверху, откуда ни возьмись, Джею в лапы упал красный шарф. Тот самый лётный шарф, который он оставил в падающем самолете.
- И ты залетай! – послышалось издалека.


Убежать бы в пронизанный солнцем лес,
Где сосновые кроны – до небес.
Где прохладный и чистый течет ручей,
Где деревья ничьи и родник – ничей.

Там вдыхать бы воздух, подобный нектару,
Жечь костры под луной с тишиной на пару,
Пить чаи, за тайцзи проводить досуг.
Никаких голосов на сто миль вокруг.

Написать повестей на сто лет вперед
И построить свой маленький самолет,
Чтобы, если я вдруг сочинять устану,
Выбираться к соленому океану.


Теплый ветер колышет листву –
Я живу.
Я дыханьем свечу затушу –
Я дышу.
Птицы виден полет в небесах –
Крыльев взмах.
Звездный путь прочерчу, наконец, -
Я творец.


О, я хочу грозы,
неистовой и страшной,
Что сокрушит сей мир,
где холода царят!
Пусть солнечных лучей
Снопы в небесной пашне
Чертоги зимней тьмы
Сияньем озарят.


Всё собрано,
И в путь давно пора.
Дороги нить
Сужается вдали.

Ветра, вы подождите
До утра:
Я с вами полечу
Вокруг земли.

Наведаем восток,
Где солнце розоветь
Дозволило весной
Цветам на вишнях.

Нельзя смотреть назад,
Нельзя жалеть -
Нам не дано понять
Законов вышних.

А лучше загляни
На небосвод:
Он чист и ясен,
Он снимает звёзды.

Пусть океан небесный
Солнце ждёт.
Как птицы вьют
Из веток гнёзда,
Так и оно своё
В лучах совьёт.

Пусть пишет жизнь.
Неначатых страниц
Не сосчитать -
Их бесконечно много.

Мечта моя -
Отсутствие границ,
Чтоб не закончилась
Вокруг земли дорога.
25.04.06


Я не хочу быть связана тобой,
Ведь говорят, что сердцу не прикажешь.
Однажды я поспорила с судьбой,
И вот меня ничем уже не свяжешь.

Мечты мои – в мерцаньи звёзд ночных,
И в синеве небес, и в моря шуме.
Ветра, полёты наполняют сны,
Забот житейских избегают думы.

И вечный тянется души и мыслей бой,
И хочется то темноты, то света.
Я не могу быть связана тобой:
Мне кажется, что за душой победа.





На главную
Яндекс.Метрика