25. О колоколах и таинственном послании


Highslide JS
Таймири на краю пропасти

Если б Минорис знала всю подноготную про Каэтта и Ипву, то ночами бы не спала, у дверей бы философа сторожила! Ардикта взрастила Каэтту с младых ногтей. Воспитала, заменив ему мать, которая, по неизвестной причине, оставила младенца у ворот в мастерскую.

«Но сколько же Ипве, в таком случае, лет?» - спросит сбитый с толку наблюдатель. Не удивится лишь тот, кто наслышан о способности верховной преподавательницы к превращениям. Она без труда изменит свой облик, если в том станет необходимость. И вас научит, если вы ее, как следует, попросите. Каэтту ведь научила! Состариться и помолодеть за минуту не каждый может. А философу это под силу. 

Когда Ипва подолгу простаивает с ним на башне, ни у кого не вызывает сомнений, что обсуждают они исключительно методику преподавания или организационные вопросы. Никому и в голову не придет, что под звездами, на ветру, могут делиться друг с другом новостями мать и сын.

- Исправна ли твоя динамо-машина? – поинтересовался Каэтта, когда они стояли рядом против ветра, держась за перила. Лунный свет отражался в объективе телескопа, а внизу, в саду, фонарным светом были вычерчены аллеи.

- Конечно! Что с ней может статься! – ответила ардикта. – Зачем спрашиваешь?

- Просто меня тревожит, что ты подвергаешь себя смертельной опасности, когда здание мастерской более чем обеспечено электроэнергией.

- Ах, ты же знаешь, у каждого свои причуды! Никакой опасности не существует, уверяю тебя! Незачем беспокоиться. Скажи лучше, как обстоят твои дела. Появились ли ученицы?

- Увы, пока нет, - вздохнул Каэтта. - Но я надеюсь, что Минорис или Таймири когда-нибудь навестят меня в обсерватории…

При звуке их имен Ипву проняла дрожь, глаза забегали, но сын этого не заметил: ночной покров скрывает чувства, написанные на лице.

- Минорис уже моя ученица, поэтому не рассчитывай на нее, – сказала Ипва. – На Таймири тоже особых надежд не возлагай. Она подопытная…

- Подопытная? – Каэтта изогнул одну бровь и обратил взгляд на ардикту, которая в этот момент повернулась к нему спиной. Она поняла, что проговорилась. – Подопытная? Мама, не ожидал от тебя такого!

- «Мама»! Как давно я не слышала этого слова! – попыталась сменить тему Ипва.

- Нет! Ты мне лучше скажи, с каких это пор ты ставишь эксперименты над людьми?

- Ах, избавьте меня от нравоучений, господин Каэтта! Я не намерена раскрывать перед вами карты, - сказала ардикта и заспешила к лестнице. Но философ с быстротою молнии схватил ее за запястье:

- Как вам будет угодно, - проговорил он. – На самом деле у меня к вам очень много вопросов, матушка. И на все эти вопросы вы дадите мне ответ. Не сейчас – так потом.

В тот самый миг, как он ее отпустил, своевольный месяц спрятался за тучами. И философу показалось, будто тень наползла на весь мир.

 

«Берегись, Каэтта, дотошный сыночек! Настанет тот день, когда могущество, которым я тебя наделила, обратится тебе во вред! Тебе и твоему городу. Я проучу тебя – будешь знать, как совать нос в мои дела! – рассерженно думала ардикта, обходя подземелье и отключая приборы от источника питания.  Она гасила лампы, задувала свечи. И чем темнее становилось вокруг, тем отчетливее виднелся позади нее светящийся, как у кометы, хвост, или, лучше сказать, шлейф.  – Будь я на твоем месте, взяла бы из замкового хранилища свиток с драгоценными именами и бежала бы обратно в город Цвета Морской Волны. А еще лучше – в пещеры массива. Хотя и там, в облике черной кошки, настигнет тебя провидение…»

***

Праздник в честь парада планет удался на славу. На носилках тетушку Арию, конечно, не унесли, но она так боялась опозориться, что напрочь забыла слова своего стихотворения. Суфлеру пришлось изрядно потрудиться, прежде чем его подсказки были услышаны.

Сейчас тетушка Ария спала сном праведника. Из костюма Марса ее благополучно вытащили. Напоили успокоительными и притащили в комнату целый поднос с угощениями, какие остались после сладкого стола. Благоухали эти угощения со вчерашнего вечера, да так аппетитно, что унюхала даже непоседливая Минорис.

- Вставай! Ну, вставай же, - тормошила она подругу. – Я тут та-а-акое обнаружила! Пойдем, покажу! У старого дерева…

- У дерева? – спросонья пробормотала Таймири. – Не пойду, - И зарылась в одеяло.

- Но ты просто обязана! – напирала Минорис. – У тебя же с Эльтером свидание!

- Не свидание, а встреча. Встреча! – раздраженно поправила та. – Отстань. От тебя голова трещит.

- Тогда поищу врача! В мастерской ведь непременно должен быть врач. Я сейчас, я мигом!

Впопыхах Минорис забыла закрыть за собой дверь.

Таймири со вздохом откинулась на подушку.

- И почему только она меня так угнетает?! Что-то в ней изменилось, - устало пробормотала она. – Минорис плохо на меня влияет. А значит, кто-то плохо влияет на нее. Выяснить бы, кто.

Кое-как выбравшись из-под одеяла, она прошаркала к двери, заперлась на все возможные засовы и, потягиваясь, направилась в ванную.

Сегодня Эльтер назначил ей встречу у дерева в пустоши. Таймири почувствовала, как пульсирует жилка на виске.

«Да пропади она пропадом, эта встреча! Никуда я не пойду. Какой здравомыслящий человек решится убивать другого, да еще таким изощренным способом?! У меня хватит ума остаться в комнате», - думала она.

Таймири поймала себя на том, что уже минут пять смотрит на свое отражение в зеркале. Глаза стали просто огромными, черные зрачки - размером с вишневую косточку. Растрепанные волосы точно воронье гнездо, рот приоткрыт. Щеки впали, сильно выдаются скулы.

- Что-то ты совсем исхудала, - заметила из дверей тетушка Ария. – Питаться надо лучше. Без меня, небось, ела, что придется.

- На себя взгляни, сухофрукт, - мрачно рассмеялась Таймири. – Чтобы съела всё, что на подносе.

Внезапно обе вздрогнули. Наружная дверь сотряслась от ударов.

- Откройте! Откройте! – вопила в коридоре Минорис.

- Открой. Слышишь же, стучат, - прошептала тетушка Ария.

- А может, я никого не хочу видеть, - закапризничала племянница. – Мой дом – моя крепость.

- В мастерской мы всего лишь гости, поэтому не дури и открывай, - подтолкнула ее та.

 

Едва щелкнул дверной замок, Минорис пулей влетела в комнату и потрясла перед Таймири пузырьком с таблетками:

- Вот, нашла! Я настоящий сыщик! Может, в следопыты податься?

- Они, наверное, ужасно горькие! – раздалось в ответ. – Мне не помогут эти глупые таблетки, потому что голова у меня начинает раскалываться только в твоем присутствии!

- Намекаешь на то, что я болтунья? - поджала губы Минорис.

- Не совсем, - Таймири медленно обошла подругу. – Покажи-ка мне эту штуковину, – потребовала она.

- Амулет?

- Кто тебе его дал?

- Секрет!

- Признавайся, кто дал, иначе… иначе пеняй на себя! – разозлилась Таймири.

- Мне б-было приказано молчать! Под страхом смерти! – сбивчиво проговорила Минорис.

- Неужто под страхом смерти? – пренебрежительно отозвалась та. – Кто тебе важнее? Я или тот, кто приказывает?

- Но ты ведь тоже приказываешь! – смущенно возразила Минорис.

- Ладно, давай сюда свой амулет.

В мешочке оказались черные споры. Таймири высыпала их на стол возле окна. И тут ее скрутило: колени подогнулись, мышцы свело судорогой. Болела теперь не только голова. Казалось, каждый нерв горит, как свечной фитилек. Таймири сжалась и застонала. А Минорис – это в ее духе – лишь стояла да хлопала глазами. Одна тетушка Ария сообразила, что надо делать. Распахнув окно, она сдула споры, которые тотчас подхватил и унес ветер.

 

Ария отпаивала племянницу каким-то настоем, пока та приходила в себя. Минорис тихонько плакала в кресле.

- Что нюни распустила? Доверяешь всем подряд, – упрекнула ее Ария.

- Выходит, даже Ипве доверять нельзя?! – хныча, ответила Минорис.

- Ипва? Так звали кошку, которая натравила на нас тигров, – отозвалась все еще слабая Таймири.

- Тигров? – встрепенулась тетушка Ария.

- Кошку? – в унисон с ней переспросила Минорис. – Неужели мастерской счастья правит зло?!

- Как и всем миром, - пожала плечами Таймири. – Разве ты не знала?

Та лишь тяжело вздохнула.

- Прости. А я-то думала, что наконец стану музой…

- Ты станешь ею! – оживилась Таймири. – Забери мешочек и наполни его семенами. Я слышала, здесь есть хранилище семян. Нам ведь уже выдали участки земли, значит, и к хранилищу доступ открыт. Ипва ни о чем не догадается. А мы узнаем, почему она заставила тебя носить на шее эти проклятые споры.

- Она поручила мне повсюду ходить за тобой и следить за твоим настроением, - сказала Минорис. – Быть может, она имеет что-то против тебя?

***

По истечении определенного срока каждой новой ученице на общем участке земли отводилась небольшая делянка с плодородным черноземом. И не ради забавы, а для того, чтобы посвятить муз в таинство прорастания семян. Но если душа не лежит к садоводству, то никто не поставит вам этого в вину. Чтобы созрел плод, требуется время. Так же и с музами: раз еще не созрели, то и нечего их торопить. Таймири, по мнению старших, была плодом зеленым. Она просто не понимала, зачем в часы досуга копаться на грядке, если существуют занятия куда приятнее. Поэтому ее крохотный надел надолго остался в запустении. Зато Минорис сразу же загорелась желанием разбить свой садик. Порой она настолько увлекалась, что даже пропускала общие лекции, за что потом получала выговор.

Дважды в неделю она спускалась в подземелье и конспектировала лекции под монотонную диктовку ардикты. Ипва начитывала ей основы физики, и не было урока, на котором она бы ни прочила ученице великое будущее, при условии, конечно, что эксперимент со спорами будет выполнен к сроку. Что ж, теперь Минорис придется врать и надеяться, что Ипва не ясновидящая, потому что в мешочке отныне будут лежать семена. А черные споры унес ветер, и кто знает, что из этих спор вырастет, да и вырастет ли вообще…

 

- Какие-нибудь поганки вырастут, - посмеивалась Таймири, когда они с Минорис шли по аллее к воротам. – Вот увидишь, как-нибудь после дождичка под деревом появится поганка.

- Веселишься. Смешно тебе, - дулась Минорис. – А как они, и правда, в рост пустятся, кого первым делом заподозрят?

- Ну-у, вариантов немного. Или ты, или…

- Или я. Вариант всего один. Ладно, не будем о грустном. Лучше представь, какое мы совершим открытие, если докажем, что камень и дерево – это одно и то же!

Минорис все-таки уговорила подругу сходить к засохшему дереву, и то лишь затем, чтобы взглянуть на корни. Таймири было просто необходимо увидеть это собственными глазами. Конечно, она пообещала себе быть предельно осторожной и постараться не разбудить Эльтера. Она почему-то полагала, что Эльтер спит в своем дупле круглые сутки.

Поэтому услышать его голос, да еще в тот момент, когда они с Минорис спорили о природе камня и древесины, для Таймири стало настоящим потрясением. Это был ее приговор.

- Приятно, что моим убогим жилищем еще интересуются, - откуда-то сверху произнес Эльтер. Подруги выпрямились так, словно их одновременно хлестнули хворостиной. 

Дуновение горячего ветра обожгло Таймири кожу, в голове застучала кровь. Нет, нельзя позволить ему говорить с собой! Внезапно она рванула с места да припустила так, что пятки засверкали. Неважно, в каком направлении бежать. Главное не останавливаться. Главное никогда больше с ним не встречаться. У дерева осталась Минорис – ну и пусть. Ей тайна Эльтера неизвестна. Так что если, увлекшись беседой, вместо цветущего юноши она обнаружит рядом дряхлого старика, угрызения совести не будут ее мучить.

«Зачем я вообще согласилась на эту прогулку? – подумала Таймири, собрав остатки сил, чтобы добежать до воображаемой финишной черты. – Ах, да! Всё она, проклятая любознательность. Факт, действительно, презанятный: корни окаменевают и превращаются в адуляр. Только вот почему?»

Спустя некоторое время ей показалось, что за нею гонятся. Но она списала это на галлюцинации, поскольку бежала, по ее представлению, никак не меньше часа. К тому же, с непокрытой головой, по адской жаре. В таких условиях можно запросто сойти с ума.

Однако, как бы Таймири себя ни убеждала, она всё явственней различала позади чье-то учащенное дыхание… Вдруг кто-то свалил ее с ног, и они вдвоем с преследователем упали на каменистую землю, всего в пяти шагах от обрыва, за которым начиналась глубокая пропасть.  

- Вы! – задыхаясь от ужаса, воскликнула Таймири. Настиг-то ее не кто иной, как Эльтер. Видя, что он собирается что-то сказать, она заткнула себе уши. – Даже не начинайте! Я все равно ничего не услышу.

Минута борьбы – и Таймири пришлось сдаться. Эльтеру, похоже, просто необходимо было выговориться, иначе он не стянул бы ей руки за спиной, и уж тем более не употребил бы для этого ленту, которой обычно обвязывал волосы.

- Ты выслушаешь меня от начала и до конца, - сказал он. – Можешь задавать вопросы, можешь прерывать меня, если захочешь подумать над тем, что я скажу. Единственное непозволительно: отсутствие.

- Но я ведь здесь и вряд ли куда-нибудь денусь, – мрачно возразила Таймири.

- Ты знаешь, о каком отсутствии идет речь, - тоном, не терпящим пререканий, произнес Эльтер. – Не витай в облаках. Будь здесь и сейчас… С этой минуты я начну стареть. Я уже старею, медленно умираю с каждым словом, исходящим из моих уст. Хочешь ты того или нет, но остановить этот процесс ни ты, ни я не в силах. Поэтому слушай внимательно, слушай и запоминай. 

Он подвел ее к краю обрыва, туда, где каждый год, в сезон дождей, в долину сходили оползни. Сухой, изнуряющий ветер хлестал в лицо разъяренными порывами. Разверзшаяся под ногами бездна тихо гудела, как если бы на дне неспешно просыпался древний вулкан.

- Что видишь? – спросил у Таймири Эльтер.

- Жестокость, - подавленно ответила та. – Жестокость царит повсюду, ее даже не нужно видеть. Она витает в воздухе. Вы жестоки со мной, я жестока с вами. Авантигвард… - она помедлила, вспомнив рассказ тетушки Арии, - непозволительно жесток к своему народу. Мы несем в мир одно лишь разрушение.

Эльтер издал вздох, больше похожий на стон.

- Это потому, что мы и сами час за часом разрушаемся. Кто-то быстрее, кто-то медленней. Но закончим мы все одинаково. Понимаешь, что из этого следует? Нет смысла искать богатств, стремиться к роскоши, завоевывать славу. Богачу бессмысленно превозноситься над бедняком, когда нас всех ждет один конец. Зачем завидовать и желать чужого счастья, если всякое счастье, в итоге, оборачивается смертью? Мы обманываем себя, когда считаем успех и благоденствие целью нашей жизни. Ложь сладка… Хотел бы я, чтобы люди перестали сравнивать!

- Но разве такое возможно? – удивилась Таймири.

 

- Не будь высокого, не было бы низкого. Выделяя красоту, мы, сами того не осознавая, выделяем и уродство. Когда мы ставим вещь на определенную ступень нашего бытия, появляется противоположность. Появляется возможность сравнения. Подумай об этом. Трудное и легкое определяют существование друг друга. Если бы мы не имели представления о том, что есть трудность, а что легкость, мы не искали бы легкой жизни и дополнительных благ - и были бы счастливы. Мы стали бы создателями, которые не гордятся и не стремятся превзойти друг друга. Не было бы соперничества, вечной гонки, от которой многие устают и сходят с дистанции. Пусть вещи возникают вдали от твоей гордости. Не старайся подчеркнуть собственную важность. Если создаешь что-либо, не держись за свои достижения, и ты не будешь их терять. Позволяй быть тому, чего ты не в силах изменить. Позволяй вещам происходить, не пытаясь проникнуть в их суть и уловить смысл, который они несут в себе. Только так ты станешь по-настоящему свободной. Только так ты сможешь смотреть на мир с вершины горы без мыслей, которые бередят душу…

 

Эльтер еще много говорил, и Таймири не пропустила ни звука, хотя его монолог, казалось, длился вечность. Стоя на краю утеса со связанными руками, она не могла пошевелиться. Ноги словно приросли к земле, но усталости не ощущалось, хотя солнце уже клонилось к закату, повиснув в безжизненном небе алым пятном. Таймири совершенно не тревожил голод, хотя с утра она выпила одну-единственную чашку кофе.

Она заметила, как переменился голос Эльтера. Он утратил былую звучность и силу.

- И напоследок, - проговорил усталым голосом Эльтер, - молчи побольше. Слова лишают жизненной силы. Опустошают, как знойный пустынный ветер. Следи за своими словами…

Он замолк, когда угасло зарево заката. А развязав ей руки, едва слышно добавил:

- Придешь завтра к старому дереву. Завтра простимся.

Таймири даже не оглянулась. Медленно двинулась прочь, через ночь, к мастерской.

«Как хорошо, что село солнце, - подумала она, ускорив шаг. – Хорошо, что в темноте мы не видели лиц друг друга. Я боюсь взглянуть на него. Он увядает, словно цветок, распустившийся в неподходящее время. А подходящее время разве распознаешь?»

***

Кэйтайрон ощущал себя загнанным в угол. Ни рулевой рубки, ни навигационных приборов, ни даже шума воды за окном!

- Как будто я на пенсии! – возмущался экс-капитан. – Хотя и это вряд ли, потому что доживать свой век я отправился бы на море. – Ну, вот что эти руки?! – жалобно восклицал он. – Им уж больше не держать штурвала. А эта голова, – И он ударял себя ладонью по лбу, – станет головой безмозглого старикашки, который вскорости и имя-то свое позабудет! Нет, Папирус, нет, друг любезный. Не годится мореходу отсиживаться в комнатушке и питаться, чем адуляр пошлет. Мне нужно раздолье и духовная пища! Где тут у них библиотека? Пойдем, поищем.

Папирус промолчал, проследовав за капитаном через распахнутую дверь. Матрос решил не напоминать Кэйтайрону о том, что тот никогда мореходом не был и управлял всего только речной посудиной.

Из пристройки для гостей прямого хода к училищу не было, и во флигеле имелась своя библиотека, которая едва ли уступала по размерам «Тысяче и одному компартменту». Шкафы протянулись в ней вдоль всех стен, по всему периметру, и не было на полках места, которое бы пустовало. Хотя книги там уже порядочно заросли паутиной и покрылись пылью. Гости редко заглядывали в обитель знаний.

Папирус потерянно бродил вдоль книжных рядов, поскольку даже вообразить не мог, что на свете существуют места, где тысячи, десятки тысяч книг способны уместиться под одной крышей. А здесь подобного добра было намного больше. В конце концов, Папирус действительно потерялся. Сперва он застрял где-то между отделом истории и секцией мифов, потом завяз между стеллажами с древними свитками и сборниками греческих эпиграмм, датируемыми третьим веком до нашей эры. В общем, по уши погрузился в чтение.

Когда капитан вышел из лабиринта книжных шкафов без своего помощника, то невероятно огорчился. Однако кричать в библиотеках не принято, и Кэйтайрон решил подождать до утра. За ночь Папирус ума наберется и поймет, что от старших отставать не следует нигде и никогда.

А Папирус всю ночь напролет просидел рядом с торшером, подпирая какой-то шкаф. Он обнаружил занятнейший источник, из которого можно было почерпнуть много полезной информации. Информация относилась к разделу коллективной общенародной фантазии. Говоря простым языком, это были мифы. Ох, и охоч был Папирус до мифов! А как падок на парадоксальные явления! 

Давно уже так не утешался библиотекарь, как в тот вечер и в ту ночь, когда Папирус попросил разрешения остаться в книгохранилище до рассвета. Мало кого привлекали старинные рукописи, мало кто из заезжих проявлял интерес к историческим очеркам. Разве только редкий ученый да литератор. А Папирус был прост, скромен и робок, чем совершенно покорил библиотекаря. И тот где-то после десяти вечера вышел из зала на цыпочках, оставив ключ на столе. В честь такого события он даже не стал прятать булочки, которые припас для себя на следующий полдник. Пускай читатель подкрепится.

А читатель, едва заалело за окном утреннее небо, вскочил с пола, окрыленный поразительной догадкой. Всю ночь напролет он листал и перелистывал фолианты, чихал от книжной пыли и слепил себе глаза в полутьме, после чего его внимание привлек потрепанный свиток, перевязанный шнуром и снабженный пометкой «устарело». Папирус вообще не понимал значения слова «устарело» применительно к древним мифам. А в рукописном тексте свитка речь шла как раз таки о мифах.

В общем, почерпнув все необходимые сведения и еще раз проверив свою догадку, он, вместо того чтобы явиться к капитану с повинною, покинул флигель и с непреклонной решимостью направился к воротам, которые сторожила черноволосая ключница Ниойтэ. Папирус, конечно, рад был бы повидаться с красавицей-априортой, но у него имелась срочная новость для Таймири. Он так торопился, чтобы изложить ей свою идею, что впопыхах не заметил в пустоши ни одинокого дерева, ни одиноко сидящей рядом девушки в длинном запыленном платье. Она сидела на коленях и обливалась слезами над какой-то тряпицей. И по этой тряпице, а может, по тому, кому она некогда принадлежала, тоскливо звонил колокол на башне в мастерской.

 

Колокол может звонить всего в нескольких случаях. К началу занятий призывает звонкий колокольчик, младший брат бронзового великана. Средний брат, медный баритон, подает голос лишь тогда, когда нужно добудиться какого-нибудь преподавателя. Захочешь ты разбудить, скажем, достопочтенного старичка Ризомерилла, начнешь стучаться к нему в дверь – тут-то он и выскочит. Сперва лекцию о хороших манерах прочтет, потом поинтересуется, отчего ты его из ушата не окатил. Почему только в дверь колотил, как ополоумевший. Колоколу таких вопросов не задашь.

 

Еще бывает звон, от которого музам и профессорам делается не по себе. Его зовут погребальным. Скончался ли кто в училище или в округе, так и знай: будет с утра, не смолкая, колокол бить.

Этот пронизывающий сигнал остановил Папируса у самого входа в мастерскую, и он вспомнил, что во время пробежки от флигеля к воротам видел мельком необычную картину. Сейчас эта картина встала у него перед глазами так явственно, что он не смог не обернуться. Под искореженной тенью мертвого дерева какая-то девушка рыдала над странного вида свертком. Подойдя ближе, Папирус узнал в плакальщице Таймири.

Эльтер умер еще ночью. Похоже, он даже не смог добраться до дупла – так быстро покинули его силы! От него не осталось ничего, кроме одежды; прах его развеял по пустоши ветер. Не будет отныне звучать свирель, не расцветут луга на истощенной почве.

Иссякли потоки слез, и теперь Таймири просто глядела в одну точку.

Папирус осторожно потряс ее за плечо:

- Э-эй! Ты как? Что стряслось?

Под занавесом спутанных волос скрывалось бледное, заплаканное лицо и застывший, словно каменный, взгляд. Таймири походила на печальную статую, которую зачем-то вынесли в пустошь.

Папирус не умел утешать. Он наплел с три короба всякой бессмыслицы в надежде, что Таймири эта бессмыслица успокоит. А потом заметил, как она что-то чертит пальцем на земле.

- Что это? – спросил он.

- Могилка, - прошелестела Таймири в ответ.

- Руками вряд ли раскопаешь. Тут понадобится заступ, - заметил Папирус.

- Поищи в дупле, - безучастно сказала  та.

В дупле не нашлось ничего, похожего на лопату, и тут у Папируса возникла идея.

- Мы можем похоронить останки иначе, - вернувшись к Таймири, сказал он. Та окинула его недоуменным взглядом. – Корни образовали в почве большие полости. Готовые ямы, можно сказать. Чем не место для погребения?

Они вместе пошли посмотреть на ямы. Корни проделали в земле настоящие туннели, так что туда можно было по локоть засунуть руку.

- Ах! Это я во всем виновата! – вздохнула Таймири, пряча сверток под землю. – Если б я не задумала сбежать, ничего бы не случилось, и Эльтер остался бы жив.

- Иногда, - задумчиво сказал Папирус, - нам не дано выбирать. Мы просто действуем, и судьба решает за нас. Кстати, - спохватился он, - у меня для тебя новость. Зря я, что ли, в библиотеке всю ночь проторчал?! Вот, читай.

Папирус развернул перед нею желтый пергаментный свиток, прихваченный из читального зала.

- Нарушение правила номер один, - проинформировала его Таймири. – Из библиотеки ничего таскать нельзя.

- Знаю, знаю, - отмахнулся тот. – Если б речь шла о какой-нибудь безделице, я бы и не стал. Но ты прочти…

Таймири выхватила пергамент у него из рук. Широким каллиграфическим почерком в свитке было написано следующее:

 

«Владел я лестницей, ведущей в никуда.

Владел давно – владею и поныне.

Но мне не удавалось никогда

Зеленый луг взрастить на сей пустыне.

Я бился над задачей, и не раз;

Попыток много сделал, но напрасно.

Мне нужен ум-хрусталь, душа-алмаз,

Необходим мне взгляд на вещи ясный.

Твой взгляд, о, муза! Помоги, взываю!

Ты к лестнице явись в урочный час!

Познав саму себя, спасешь всех нас».

 

А ниже была приписка:

«Лунный камень не должен почернеть. Если это произойдет, он навсегда останется камнем, и столбы адуляра не смогут превратиться в деревья, коими по природе являются».

 

- Луг взрастить, луг взрастить… - как в полусне, бормотала Таймири. – Эльтер был мастер взращивать луга. Но что за лестница?

Папирус пожал плечами:

- В ней-то, по-моему, и суть. Надо искать «лестницу в никуда».

- Думаешь?

- Да ведь поэт прямо к музе обращается! А вдруг эта муза – ты?!

Таймири фыркнула:

- Я? Я никуда не годная, недоученная муза! Меня если и попросят, то только на выход! Но лестницу, ты прав, отыскать не помешает. Только вот с чего начать?

- Начни с мастерской, вернее будет, - посоветовал Папирус.

- Поможешь?

- Куда мне! – махнул рукою тот. – Меня за ворота не пустят. Ваша Ниойтэ страх какая строгая!

- Значит, придется самой, - сказала Таймири, поднимаясь на ноги. Грусть-тоску словно ветром сдуло, потому что ничто так не воодушевляет, как новая тайна. Таймири немедленно задалась целью разыскать легендарную лестницу и попробовать хоть что-нибудь выяснить о затерянном прошлом Эльтера.

Кто знает, вдруг автор свитка был с ним знаком? Вдруг он прольет свет на волшебство, благодаря которому Эльтер заставлял растения тянуться ввысь?

 

В холле мастерской ее уже поджидала Сэй-Тэнь. Ни слова не говоря, подтащила к доске объявлений, где толпилось и без того море учеников. Недавно доска пополнилась свежими новостями. Так, на желтом, точно специально подпаленном, листке говорилось, что некий филантроп по имени Има-Рин созывает муз к двери-за-которой-пустота для какого-то испытания. В чем конкретно состоит испытание, в объявлении не указывалось.

- Пойдем, а? – предложила Сэй-Тэнь.

 - На первом этаже каждая дверь визуально выходит в сад, - сказала Таймири. – И лично у меня не вызывает сомнений, что все они ведут в пустоту. Как узнать, за какой из них будет ждать профессор?

- Напасть на след Има-Рина нетрудно, - заверила ее Сэй-Тэнь. - Надо лишь проследить, куда отправятся остальные. Говорят, у его двери – что ни день -собирается невообразимая очередь.

 





Таймири
(к списку глав)
На главную
Яндекс.Метрика